Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ) - Лакомка Ната

Мы поднялись в свою комнату, и пока я рассказывала Ветрувии о визите синьора кредитора, она ахала от ужаса и возмущения.

– Какой негодяй! И что ты теперь будешь делать? – всё ещё не могла успокоиться она, когда мы легли в постель, решив не гасить светильник на эту ночь и подперев дверь сундуком.

– Подам на него в суд. Но сначала надо посоветоваться с адвокатом. Что-то он не очень насчёт судебных перспектив.

– Красавчик на тебя смотрит, как на спелый виноград, – заметила Ветрувия. – Ты с ним поосторожней, Апо. Такие красавчики обычно до добра не доводят.

– Ну о чём ты? – сказала я, подбивая подушку, чтобы улечься поудобнее. – Любой красавчик адвокат меркнет рядом с синьором Луиджи и его кобылой. У Марино Марини просто нет никаких шансов.

Ветрувия засмеялась, и вскоре я услышала её ровное дыхание – моя подруга заснула.

Что касается меня, уснуть я никак не могла, хотя усталые ноги гудели, а руки и плечи саднило – завтра, наверняка, будут синяки… Но чаще чем угрозы синьора Занха мне вспоминались слова Фалько.

Синьор адвокат так торопился на помощь, что даже не оделся…

Какой добрый и заботливый синьор адвокат.

Глава 22

День после ярмарки выдался таким же ясным, как все дни перед этим. Мы с Ветрувией отправились домой, едва только рассвело. Пока веяло прохладой, и воздух не напитался обжигающим солнцем. Хотели выбраться из города пораньше ещё и потому, что догадывались – не мы одни потянемся из Сан-Годенцо, и на дорогах обязательно образуется затор.

Увы, и не мы одни были такие умные. Большинство гостей города выехали пораньше, и затор на выезде из городских ворот всё-таки образовался. Это было очень похоже на автомобильные пробки, которые я видела в больших городах в своём мире. Точно так же сигналил транспорт – лошади ржали, ослы ревели. Точно так же нетерпеливые водители (вернее – погонщики ослов и лошадей) орали едва не громче своих транспортных средств, переругиваясь и сетуя на глупость других водителей, которые не могут спокойно и без задержек проехать по колее.

Пять столетий прошло, а люди не изменились. Я слушала какофонию звуков, образовавшуюся вокруг нас, и думала, что все люди одинаковы – несмотря на время, страну, образование…

Ветрувия тоже поругивалась – правда, тихо, сквозь зубы, и не понимала, почему я так спокойна, когда вчера на меня напали, а сегодня мы никак не можем выехать из города.

Но я не была спокойна. И ситуация с Занхой тревожила всё сильнее, только сейчас вспоминать об этом господине совсем не хотелось. Я смогу обдумать это дело не торопясь, когда окажусь под защитой магической усадьбы. Да уж. Странно торопиться к своему тюремщику… Но так или иначе, а сад и дом были моими единственными защитниками в этом мире.

Ах, да. Ещё адвокат. Мариночка… Хотя после того, как он вчера обратил в бегство отряд вооруженных мужиков, называть его Мариночкой – форменное свинство. Он и правда герой. Прекрасный рыцарь. Примчался на помощь прекрасной даме.

– У меня уже будто муравьи в ботинках, нет никакого терпения, а ты улыбаешься, – вздохнула Ветрувия, понукая лошадь, чтобы прошла ещё на полметра вперёд. – Что приятного вспомнила?

– Про счёт в банке вспомнила, – ответила я ей. – Мы хорошо заработали за эти три дня. Да ещё и кучу заказов получили. Неделю поработаем – получим ещё почти столько же.

– Тогда можно и поулыбаться, – согласилась Ветрувия и тут же заорала на селянина, который на своём муле попытался без очереди протиснуться из переулка в общий поток по главной улице.

Наконец, мы преодолели выезд из города, свернули на просёлочную дорогу, ведущую к вилле, и погнали потихоньку синьору Тезоро, пропуская вперёд тех, кто торопился попасть домой.

Солнце поднималось всё выше, но пока мы добрались до виллы, погода изменилась – небо затянулось облаками, начал накрапывать дождик.

На вилле нас встретили тётушка Эа, блаженно дремавшая в кресле под виноградными лозами, и Пинуччо, который, воспользовавшись тем, что остался за хозяина, так же блаженно дрых под навесом, наслаждаясь прохладой и спасаясь от дождя.

Разгрузив повозку, Ветрувия надела на голову большую корзинку – вместо дождевика, прикрывая ею макушку и спину, и поехала возвращать лошадь и повозку синьору Луиджи, а я направилась прямиком к дому.

Дождь поутих, но всё равно накрапывало, и деревья, которым полагалось радоваться небесной влаге, как-то грустно поникли листьями. Но стоило мне зайти за плетёную изгородь усадьбы, как небо разъяснилось, дождь прекратился, и облака поплыли куда-то в сторону Лаго-Маджоре, тая на глазах.

Когда я подошла к дому, солнце уже просушивало последние дождевые капли на листьях, а стёкла в доме сверкали так, словно их только что вымыли. И снаружи, и изнутри, между прочим.

– Ты как будто скучал по мне, – сказала я, и в душе противненько заскреблось от угрызений совести.

Мне стало ещё совестнее, когда в ответ на мои слова деревья вокруг радостно распушили листья, а двери дома приветливо распахнулись, хотя я прекрасно помнила, что запирала их перед отъездом на ярмарку.

– Куда я от тебя денусь? – сказала я, взбегая по ступенькам, и подумала: – «Ну какой он тюремщик, этот маленький садик, этот странный двухэтажный домик? Он больше похож на такого же заложника ситуации, как и я. А вдруг, его тоже притянуло сюда? Перенесло из другого времени в это время?».

Надо было думать о том, как решать проблему с Занхой, но я позволила себе полентяйничать. Сегодня мне точно ничего не угрожало – тем более когда я находилась на колдовской вилле «Мармэллата», и можно было подумать не о неприятностях, а о чём-нибудь приятном. Или о ком-нибудь.

Первым делом я умылась, налила воды в ведро и унесла в кухню – Ветрувия вернётся, будет готовить обед. Потом вытерла пыль с сундука и подоконников, распахнула окна, впуская свежий воздух, взяла корзину и, мурлыкая песенку, отправилась в сад – собирать черешню.

Заказов на черешневое варенье было больше всего, и именно о нём следовало позаботиться сразу. Тем более что я не догадалась замерить, какой будет выход готового варенья из сырья, и теперь не знала, сколько понадобится ягод на сорок три горшка. Надо всё взвешивать, всё записывать, всё планировать…

Но под жарким солнцем, на прохладном ветерке, дующем от озера, в тени листвы думалось не о планах по выработке варенья, а кое о чём другом. Вернее – о ком-то другом.

Надо же! Синьор Марини помчался спасать меня и даже камзольчик застегнуть забыл. Шляпку дома оставил. И до сих пор переживает, что при первой встрече я приняла его за красотку. Я не удержалась и хихикнула. Да уж, Полиночка, умудрилась ты первого парня на деревне, мачо в десятом поколении назвать бабой… то есть женщиной…

Я работала не спеша, в своё удовольствие, и от такой работы песня прямо просилась на язык. И не какая-нибудь попса, а что-то родное, посконное, что пели мои прабабки, когда рубашки вышивали или лён пряли, или варенье варили. Поэтому я затянула любимую бабулину песню про Волгу-реченьку, которая бьёт волнами в берега, а любимый уехал, не простившись, и поэтому всё очень грустно. Хоть песня была не плясовая, но и тоску не навевала. Я пела увлечённо и с выражением, чувствуя, что саду очень нравится моё пение – он вибрировал каждым листочком, словно мурлыкающий кот, которого поглаживают по шёрстке. Вот так неожиданно и находишь благодарных слушателей.

– Цвела вишня всем на диво, – заливалась я от души, – ветром сдуло белый цвет. Я б друго-ого полюбила-а, да любови в сердце не-ет…

Позади раздалось осторожное покашливание, и я чуть не выронила корзину с ягодами, которую держала левой рукой, прижав край к левому бедру.

Обернувшись, я увидела героя этой самой песни… То есть моих мыслей, конечно же.

Передо мной стоял адвокат Марино Марини – при камзольчике, застёгнутом на все пуговицы, при шляпке, в высоких запылённых сапогах, и с чёрной лошадью под уздцы.

– Синьор Марини? – произнесла я, когда смогла говорить. – А вы что здесь делаете?