Бесстрашная Теодора (СИ) - Зародова Ксения

Бабушка Генри, как однажды поведала мне по секрету миссис Уилсон, приходила в дом на Зеленой Аллее, чтобы поговорить с сыном. Но Эдриан выставил ее из дома и запер дверь. Мне мой жених об этом не сказал ничего — как будто этого не было, или появление матери было настолько незначимым фактом, что о нем не стоило и упоминать. А может быть, просто не хотел волновать. Я же надеялась, что когда-нибудь мы все все-таки сможем найти общий язык.

Дед не торопился возвращаться на север. Вместе с Клиффордом Тернером он продолжал гостить в доме на Зеленой Аллее, регулярно навещая нас с отцом. Однажды, выйдя из магмобиля, он столкнулся у калитки нашего дома с соседом, мистером Купером. Я узнала об этом не сразу — играла с Генри в саду. Но в конце концов крики с улицы долетели и до меня. Выйдя из дома, я увидела, что многодетный вдовец трясется, как маленький ребенок, показывая на деда пальцем и что-то выкрикивая тонким голосом. Кажется, он пытался чем-то запугать деда. Редкая глупость! Особенно учитывая, что грозил мистер Купер родственнику будущей жены начальника Дозора. Я уже хотела вмешаться, как дверь дома напротив распахнулась, и миссис Смит, стуча своей тростью, в сопровождении кухарки вышла на улицу и направилась прямо к нам. Выглядела пожилая дама весьма решительно. Кухарка несла на блюде пирог.

— Добрый день, лорд Босуорт, — обратилась миссис Смит к деду, запрокинув назад голову, чтобы с высоты своего маленького роста посмотреть ему в лицо. — Как-то так получилось, что мы с вами до сих пор не были представлены друг другу. А ведь я друг этой семьи. Предлагаю немедленно исправить это недоразумение. Лучше всего будет знакомиться за чашкой чая. Я без приглашения, но уверена, мистер и мисс Робертс простят мне это нарушение приличий.

Дед улыбнулся, учтиво поздоровался, подал миссис Смит локоть и повел старушку в дом, игнорируя ошеломленного соседа.

В конце концов неопределенность подошла к концу. Однажды Эдриан пришел в наш с отцом маленький домик в Тихом переулке, усадил меня на диван и взял за руки.

— Вот и все, Теодора. История дошла до самого короля. Он решил ускорить принятие закона об изменении положения виталистов. Уже послезавтра во всех газетах будет опубликован текст. Виталисты со своими семьями смогут жить там, где они захотят, со своими настоящими именами и профессиями. Тем, кто находится сейчас в городах неофициально, предложат сменить статус. Конечно, виталистам будет запрещено забирать жизнь у кого и чего бы то ни было, и они обязаны будут постоянно отмечаться в отделениях Дозоров. Но и права у них будут: возможность законно зарабатывать на жизнь своим даром и защита от чужого произвола. За причинение вреда виталистам будет то же наказание, что и за причинение вреда любому другому человеку. Кроме того, после преступлений в Станингеме закон доработают в части введения ответственности за разжигание розни между магами двух видов.

— А что на счет тебя и твоего наказания?

— За заслуги в расследовании преступлений и ликвидацию преступников мне решили простить мои вольности. А между строк дали понять, что я сам должен разгребать кашу, которую заварил. Мой уход с должности начальника Дозора и высылка из города не только не требуются, они, скорее, нежелательны.

Эдриан усмехнулся, видимо, вспоминая разговор.

— А чего хочешь ты сам?

— Я бы хотел, чтобы все изменилось, Теодора. И я чувствую, что нужен здесь. Как человек, который сам принял мысль о союзе с виталистами.

— Значит, надо оставаться. Скажи, а тебе позволят жениться на маге жизни?

— А как они могут мне запретить?

Эдриан удивленно смотрел на меня.

— Например, пригрозить лишить должности, как это было раньше?

— Я плюну на их должность и уеду вместе с тобой. Как сделал это в прошлый раз. Я думаю, это очевидно.

— Значит, мы остаемся в Станингеме?

Эдриан помрачнел. Погладив мои пальцы, он поднес мои руки к лицу и по очереди поцеловал каждую.

— Я должен честно сказать тебе, дорогая: уверен, что нам придется нелегко. После введения новых правил игры, которые раньше были все-таки под вопросом, могут появиться новые фанатики и совершиться новые преступления. Теперь уже никто не станет убивать стихийников и обычных людей. Это бессмысленно, потому что закон уже будет принят. Боюсь, что могут открыть охоту на виталистов. Я всерьез думаю о том, чтобы отправить тебя вместе с Генри на север к деду, пока волнения немного не утихнут в городе.

— А ты не боишься, что могут открыть охоту на тебя?

— Это тоже возможно.

— И ты спокойно сможешь жить здесь без меня?

— Я постараюсь как-нибудь продержаться несколько месяцев. Разумеется, сначала мы с тобой сыграем свадьбу.

Я выдернула свои руки из его и отошла к окну. Глядя на голые деревья в саду, я стояла молча и размышляла. Эдриан подошел и поцеловал мою шею сзади.

— Дорогая, если ты думаешь, что я тебе прогоняю…

— Я никуда не поеду без тебя, Эдриан, — перебила его я. — Если нужно, я буду сидеть с Генри взаперти на Зеленой Аллее, а ты можешь обвешать защитными артефактами хоть весь дом. Ведь мой отъезд тоже нежелателен. Разве ты не понимаешь? Вспомни, как восприняли наш союз люди в Гаре: как символ объединения. Мы сейчас с тобой вдвоем, Эдриан, можем дать людям надежду.

Я обернулась и посмотрела ему в глаза. В них вспыхнуло понимание.

— Я не подумал об этом, дорогая.

— И кроме того, — продолжила я, — если я сбегу отсюда, как мы сможем уговорить других магов жизни вернуться? Разве мой отъезд скажет кому-то, что теперь для виталистов возможна безопасная жизнь вне севера? Убедит в благих намерениях короля? Все будет совершенно наоборот.

Я покачала головой.

— Нет, Эдриан, я чувствую, что нужна здесь. Если же когда-нибудь какой-нибудь идиот решит меня убить, общество просто усилит поддержку виталистов. Да, закон примут. Но любой закон можно изменить.

— Все твои мудрые слова не заставят меня перестать за тебя бояться. Я люблю тебя больше жизни.

— Так же, как ничто на свете не заставит меня перестать бояться за тебя. Давай бояться вместе. И попробуем защитить друг друга.

Он склонил голову, соглашаясь, а потом наклонился и горячо поцеловал меня.

Эдриан договорился о свадьбе через две недели. Благодаря отцу, который не решился отменить заказ миссис Роджерс, мое свадебное платье все-таки оказалось сшито. Когда я примерила его, я вспомнила, что при общении с портнихой не верила, что выйду замуж. Теперь я в этом уже не сомневалась. Будущее казалось мне светлым — не белоснежным, а молочно-белым, как мое платье. Вряд ли можно было ожидать, что все будет совсем безоблачно, но черной полосе было точно пора закончиться.

Я сумела передать весточку матери, и она обещала приехать на церемонию вместе с мужем и моим младшим братом, которых никто в Фортеррии никогда не видел. Дед заявил, что не тронется с места, пока не увидит своего второго внука. Передо мной всерьез встал вопрос о том, где поселить мать с ее семьей, но мой дед и выписавшийся из госпиталя Джеймс, посовещавшись, предложили свое решение. Миссис Уилсон вернулась к себе, Клиффорд Тернер занял комнату кухарки, а Джеймс переселился на Зеленую Аллею, уступив свою холостяцкую квартиру моей матери с ее новой семьей. Клиффорд Тернер начал подыскивать себе квартиру, решив остаться в Станингеме и поступить в лекарскую школу при госпитале, но было очевидно, что в доме он теперь будет частым гостем. Прожив много лет в одиночестве, он теперь грелся у этого семейного очага.

Приехавшая мама постоянно плакала. Я не видела ее пятнадцать лет, но помнила, что она никогда не позволяла себе слез раньше. Счастливый брак сделал из нее человека, который может позволить себе слабость. Так что она плакала от счастья, когда мы встретились, от запоздалого ужаса, когда я рассказывала ей о событиях последних месяцев, и от умиления, когда я познакомила ее с Эдрианом и она увидела, как мы относимся друг к другу. Отец смотрел на нее тепло и грустно. Однажды они проговорили о чем-то наедине два часа, и после этого красные глаза были уже у отца. Я знаю, что она встречалась и с дедом. Никто не рассказал мне, о чем они говорили, но дед после этого перестал напоминать натянутую струну — ушли напряжение из плеч и вечная настороженность из глаз, разгладились складки у рта. Урок был выучен, обиды отпущены, и я надеялась, что теперь ему будет легче жить.