Кровь Серебряного Народа (СИ) - Вязовский Алексей

— Помнит, — тихо сказал кто-то за моей спиной.

Остальных двоих приняли соседние стволы. Каждый раз всё повторялось: надрез, лёгкое подрагивание, медленное втягивание. Вторая усыпальница светилась уже ярче, её корни под ногами чуть вибрировали. Третья, напротив, долго не отзывалась, кора затягивалась под ножом, и только когда Рилдар, склонив голову, прошептал какие-то слова, на которые отзывался сам лес, дерево нехотя распахнулось. Впитывая последнего, оно застонало глухо, и от этого звука холод пробежал у меня по спине.

Пока деревья «хоронили», эльфы пели и делали какие-то круговые движения руками возле груди, которые я пытался повторять. Без музыки, без плясок. Глухой, низкий напев, больше похожий на разговор, растянутый на одну мелодию. Слова я понимал лишь частично: про путь под корой, про соки, несущие память, про корни, уходящие к подземным рекам. В голосах не было ни истерики, ни всхлипов — только усталое, упрямое принятие. Умирать — значит становиться частью леса, становиться кольцом в стволе.

* * *

Когда мы возвращались, солнце-Стяг уже поднялся выше, тускло проникая сквозь корявые кроны. Я шёл уже увереннее, головокружение стало терпимым. Периодически меня тащили на носилках, особенно под вечер. Хоть какое-то облегчение.

Улучив момент на привале, я подошёл к носилкам отца. Тело Илидора лежало закутанное в плащ, будто он просто уснул после долгого боя. Я открыл капюшон. Кожа под скулами стала землистой, а губы чуть посинели. Поколебавшись, я откинул край плаща, открывая плечи, грудь, живот… Рана, разорвавшая его пополам, была перевязана и скрыта под слоями ткани; видимых следов почти не осталось, если не считать бледности.

Воспоминания ворвались в сознание резко и внезапно.

Маленький Эригон — тогда ещё едва доставал отцу до груди — стоит на самой опушке Элларийской рощи. Ветки там переплетены так густо, что внутри всегда полумрак. Детей туда не пускают одних. И Эригон делает шаг назад, потому что из тени дохнуло прохладой, и в ней послышался шорох, очень похожий на чьё-то дыхание.

— Боишься? — голос Илидора звучал мягко, без насмешки.

Я, шмыгнув носом, упрямо молчал.

Отец присел рядом, положил ладонь мне на затылок.

— Бояться — это нормально, — сказал он. — Ненормально делать вид, что не боишься, и лезть вперёд с закрытыми глазами. Лес не любит лишней храбрости. Он любит тех, кто смотрит и слушает.

Он поднял с земли веточку, сломал её пополам. Потом сорвал целую горсть ростков, дал её мне. Я попытался сломать и не смог.

— Ты понял? — продолжал он. — Поодиночке — мы никто. Вместе — мы сила!

Я стоял, прижавшись к его колену, и слушал. Шелест травы и листьев, далёкий стук древесного душегуба… Мир, который живёт по своим правилам и не знает, кто ты — сын вождя или последний нищий.

— Запомни, — сказал Илидор. — Быть старшим — не значит идти первым в темноту, делая вид, что там светло. Это значит первым признать, что темно, и найти дорогу, чтобы за тобой могли идти другие. Даже если ноги дрожат.

Я моргнул, возвращаясь в настоящее. Передо мной лежал тот самый эльф, который тогда держал меня за плечи и учил слушать рощу. Теперь он сам шёл в темноту, куда я его уже не мог проводить.

Своего отца из прошлой земной жизни я никогда не знал. И этот эльф был для меня теперь тем единственным.

— Ноги дрожат, отец, — тихо признался я, не стесняясь этого слова. — Но дорогу теперь искать придётся мне.

Никто не услышал. Воины спорили о маршруте, кто-то проверял ремни доспехов. Лес вокруг что-то шептал, но я пока не понимал его языка.

* * *

Мы углублялись в лес, и привычные хвойники, чьего названия я не знал, сменялись более причудливыми формами. Здесь росли деревья с двухцветной листвой: одна сторона листа была тёмно-зелёной, другая — почти белой. При малейшем ветре кроны переливались, как волны. Между стволами тянулись полупрозрачные лианы, в которых мерцали слабые огоньки — то ли насекомые, то ли какой-то местный гриб. Прямо фильм «Аватар» Кэмерона…

Птицы тоже были не такими, к каким я привык. Какие-то серые, с раздвоенными хвостами, сидели на самых верхних ветвях и издавали звуки, схожие с коротким смехом. Другие, с широкими крыльями и полосатым оперением, бесшумно скользили между стволами, будто тени.

Иногда тропа шла по огромным корням, вздувшимся над землёй в целые тропы. Рилдар ругался, остальные молчали, ловко перескакивая с одного сочленения на другой.

К вечеру лес начал редеть. Между деревьями стали мелькать просветы, куда проникал тусклый, мутный свет. Воздух изменился: запах сырости и хвои уступил место желтоватой пыли, сухой и слегка горькой.

И уже в лучах заходящего Стяга мы вышли в предместья города. Тропы превратились в узкие грунтовки, из кустов внезапно появился патруль — двое эльфов в странных плащах в стиле «хамелеон». Они практически сливались с окружающей растительностью и, если бы сами не вышли нам навстречу, я бы их даже не заметил. Поставил себе галочку в уме: спросить Рилдара, почему у нас нет таких плащей.

Там, где лес окончательно отступил, над склонами холмов вырос Митриим. Судя по тому, что я видел, это был не просто город, выстроенный на лоне природы, а сама природа, принявшая форму города. Исполинские, вековые деревья служили стенами, их корни толщиной с башни уходили в землю, а кроны образовывали естественные своды над улицами. Здания, судя по всему, здесь не строили, а «выращивали», придавая стволам и ветвям нужные очертания. Улицы из странной блестящей древесины, мосты, сплетённые из живых лиан, башни, состоявшие из гигантских деревьев, чью крону едва было видно в вышине. А какой тут был воздух! Смесь цветущих трав, цветов, растений…

Ещё на подходе к городу я заметил первые тревожные знаки. Некоторые рощи вдоль тракта, ведущего к внешним воротам, стояли мёртвыми. Их кора потрескалась и почернела, листья опали, оставив лишь сухие, ломкие ветви, царапающие тусклое небо. Там, где когда-то зеленела молодая поросль, теперь виднелись уродливые наросты, похожие на чёрную плесень. Она покрывала стволы, оплетала лианы, проникала даже в землю, делая её бугристой и зловещей. Казалось, эта зараза дышит, медленно разрастаясь, поглощая жизнь.

Миновав высокие ворота, сделанные из чёрных гладких стволов, мы поприветствовали стражу. На входе в город дежурило уже с десяток эльфов во главе с лысым гигантом, за спиной которого висел двуручный меч. Он настолько не вписывался в окружающий антураж, что я даже рот открыл от удивления. Впрочем, уши у него были вполне эльфийские, да и общался он со всеми на всеобщем языке. Обменявшись парой фраз и сообщив о нашей беде — лысый даже выругался, — мы двинулись дальше. И почти сразу попали в очередную рощу с умершими деревьями. Их кора была испещрена той же чёрной плесенью, что мы видели на подходе к городу. Она не просто покрывала поверхность — она въелась в древесину, превратив когда-то сияющие, наполненные жизнью стены в нечто отвратительное, похожее на гниющий труп. Из некоторых трещин сочилась мутная, желтоватая слизь, издававшая приторный, гнилостный запах. Будто некая злая воля, не способная полностью уничтожить Митриим, решила медленно вытянуть из него жизнь, заразить его самой сутью. Сердце Леса… оно покинуло город. А без него Митриим терял защиту.

— Гниение ускоряется, — тяжело вздохнул Рилдар. — Одна беда за другой. Единый лишил нас покровительства!

Что за Единый я не знал — память на этот счёт молчала. Наверное, какой-то местный бог.

Наши эльфы осторожно обходили лужи и ручейки «гнили», опять делая эти странные круговые движения руками, будто отгоняя от себя злую магию.

Постепенно, по мере нашего продвижения, нас окружила толпа. Сначала это были редкие тени, выскальзывающие из проходов между деревьями-зданиями, затем их становилось всё больше, пока улица не заполнилась до отказа. Они молча стояли, неотрывно глядя на наш отряд.