Недаром государь, покидая в ночь со 2 на 3 марта 1917 года Ставку в Пскове, с горечью записал в поезде в своем дневнике:
«Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, так как с ним борется соц[иал] – дем[ократическая] партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2 ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с кот[орыми] я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена, и трусость, и обман!» [29]
Выразить свое отношение к событиям у последнего «самодержца» Николая II были основания. Среди телеграмм с требованием об отречении императора было послание и от великого князя Николая Николаевича, который командовал армией и Кавказским фронтом. Влиятельный дядя царя «коленопреклонно» умолял его в телеграмме оставить престол:
«Генерал-адъютант Алексеев сообщает мне создавшуюся небывало роковую обстановку и просит меня поддержать его мнение, что победоносный конец войны, столь необходимый для блага и будущности России и спасения династии, вызывает принятие сверх меры. Я, как верноподданный, считаю по долгу присяги и по духу присяги необходимым коленопреклонно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего наследника, зная чувство святой любви Вашей к России и к нему. Осенив Себя крестным знамением, передайте ему Ваше наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячею молитвою молю Бога подкрепить и направить Вас.
Генерал-адъютант Николай» [30].
Приближенный к царской семье Пьер Жильяр в своих воспоминаниях указывал:
«Ответ Думы ставил перед царем выбор: отречение или попытка идти на Петроград с войсками, которые оставались ему верны; но это была бы гражданская война в присутствии неприятеля… У Николая II не было колебаний… он передал генералу Рузскому телеграмму с уведомлением о своем намерении отречься от престола в пользу сына.
Несколько часов спустя Государь приказал позвать к себе в вагон профессора Федорова и сказал ему: “Сергей Петрович, ответьте мне откровенно, болезнь Алексея неизлечима?”
Профессор Федоров, отдавая себе отчет во всем значении того, что ему предстояло сказать, ответил: “Государь, наука говорит нам, что эта болезнь неизлечима. Бывают, однако, случаи, когда лицо, одержимое ею, достигает почтенного возраста. Но Алексей Николаевич тем не менее во власти случайности”. Государь грустно опустил голову и прошептал: “Это как раз то, что мне говорила Государыня… Ну, раз это так, раз Алексей не может быть полезен Родине, как бы я того желал, то мы имеем право сохранить его при себе”» [31].
Однако Пьер Жильяр упустил одну небольшую, но очень важную деталь при описании этой беседы. Профессор С. П. Федоров предупредил государя, что одним из требований «заговорщиков» при передаче трона наследнику-цесаревичу Алексею является разлучение его с царской семьей, чтобы родители не могли влиять на него при воспитании «конституционного монарха». Спрашивается, кто бы из нас принял такие условия?! Кто бы решился на такой шаг: передать судьбу родного опасно больного единственного сына в руки клятвопреступников и предателей? Поэтому первоначальное решение государя было изменено и престол был передан по манифесту младшему брату царя Михаилу II Александровичу.
Государю был нанесен колоссальный удар, так как этот «акт» принимали от Думы его личный давний враг А. И. Гучков и недавний «верный» монархист В. В. Шульгин, который тоже переметнулся в стан думского «Прогрессивного блока». Недаром императрица Александра Федоровна отметила этот факт в одном из писем (на английском языке) супругу от 4 марта 1917 года:
«Как унизили тебя, послав этих двух скотов! Я не знала, кто это были, до тех пор, пока ты не сказал [по телефону] сам. Я чувствую, что армия восстанет…» [32]
Переживания и опасения Николая II за благополучие семьи и болевших корью детей в этих трагических событиях имели большое место.
Однако заговорщики во многом блефовали и просто нагло обманывали государя. В стане восставших, особенно до 28 февраля 1917 года, не было никакой уверенности в своей победе. Был момент, когда даже лидеры социалистических партий считали, что революционная волна пошла на спад. Знаменитый железнодорожный комиссар Временного правительства А. А. Бубликов признавался:
«Ведь в Петербурге (так в воспоминаниях, правильно: в Петрограде. – В. Х.) была такая неразбериха. Петербургский гарнизон уже тогда был настолько деморализован, на “верхах” так мало было толку, порядка и действительно властной мысли, что достаточно было одной дисциплинированной дивизии с фронта, чтобы восстание в корне было подавлено. Больше того, его можно было усмирить даже простым перерывом железнодорожного сообщения с Петербургом: голод через три дня заставил бы Петербург сдаться. Мне это, сидя в Министерстве путей сообщения, было особенно ясно видно» [33].
Подписав «отречение», Николай II выехал из Пскова в Ставку в Могилев, формально – попрощаться с войсками и сдать верховное командование. Возможно, в глубине его души чуть теплилась надежда, что еще удастся разорвать круг заговорщиков и переломить ситуацию. Во всяком случае, он имел шанс до конца понять, где была допущена ошибка и кто его предал. Это он понял. Тому есть ряд свидетельств. Приведем одно из них. Генерал от кавалерии В. Ф. Винберг (бывший почетный опекун Опекунского совета учреждений императрицы Марии) указывал на такие свидетельства в воспоминаниях со слов государя:
«Генерал Рузский был первым, который поднял вопрос о моем отречении от престола. Он поднялся ко мне во время моего следования и вошел в мой вагон-салон без доклада, – с обидой вспоминал впоследствии царь. – Бог не оставляет меня. Он дает мне силы простить всех моих врагов и мучителей, но я не могу победить себя только в одном – генерал-адъютанту Рузскому я простить не могу» [34].
Знала это и государыня Александра Федоровна, которая в письме к мужу из Александровского дворца Царского Села от 3 марта 1917 года с отчаянием писала:
«Я вполне понимаю твой поступок, о мой герой! Я знаю, что ты не мог подписать противному тому, в чем ты клялся на коронации. Мы знаем друг друга абсолютно, нам не нужно слов, и я клянусь жизнью, мы увидим тебя снова на твоем престоле, вознесенным обратно твоим народом и войсками во славу твоего царства, и (Иуда Рузский) ты будешь коронован самим Богом на этой земле, в своей стране. Обнимаю тебя крепко и никогда не дам им коснуться твоей сияющей души. Целую, целую, целую, благославляю тебя и всегда понимаю тебя. Женушка» [35].
С дороги в Могилев (со станции Сиротино, что находится в 45 км западнее Витебска) 3 марта в 14 ч. 56 мин. государь посылает телеграмму:
«Петроград. Его Императорскому Величеству Михаилу Второму.
События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным братом. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине.
Ники» [36].
