Известно, что опыт 14 декабря 1825 года (восстание декабристов) многому научил императора Николая I Павловича. Своему старшему сыну Александру (будущему императору Александру II Освободителю) он говорил:
«Если, что Боже сохрани, случилось какое-либо движение или беспорядок, садись сейчас на коня и смело явись там, где нужно будет, призвав, ежели потребно, войско, и усмиряй, буде можно, без пролития крови. Но в случае упорства мятежников не щади, ибо, жертвуя несколькими, спасешь Россию. <…> Помни всегда, что Государь в своем высоком сане, получив от Провидения скипетр и меч, не должен никогда убегать от возмущения… Глава монархического правительства теряет и позорит себя, уступая на один шаг восстанию! Его обязанность поддерживать силою права свои и предшественников. Его долг пасть, если суждено, но на ступенях трона» [45].
Стоит заметить, что из всех российских императоров прежде всего советские историки (также другие историки, то есть их либеральные предшественники дореволюционной поры и более поздние последователи уже в наши времена) больше всего не любили государей Николая I и Александра III.
Известный либеральный царский министр граф С. Ю. Витте дает в своих воспоминаниях сравнительную характеристику двум последним самодержавным монархам Российской империи:
«Император Александр III был, несомненно, обыкновенного ума и совершенно обыкновенных способностей, и в этом отношении император Николай II стоит гораздо выше своего отца как по уму и способностям, так и по образованию» [46].
Государя императора Николая II «беспристрастные» служители истории не только не любили, но просто презирали и люто ненавидели. «Труды» их (в советские времена на самом деле марксистско-ленинские учения о классовой борьбе) об августейших особах и об их эпохах отличаются большой тенденциозностью.
Сдержанное поведение государя в критических ситуациях – результат многолетних волевых усилий, вошедших в привычку, ставших своеобразным внешним «вторым лицом» последнего самодержца. Кроме этого, религиозность царя, порой граничившая с фатализмом, также способствовала некоему, казалось бы, отстраненному его взгляду на происходящие события, что иногда создавало ложное впечатление у недоброжелателей самодержавия о его безволии.
Многие черты поведения и характера Николая II обусловлены его воспитанием в детстве. Несколько ключевых эпизодов времен детства и отрочества сыграли заметную роль в формировании личности царя. О них Николай II вспоминал спустя много лет. Так, на маленького Ники глубочайшее впечатление произвел эпизод с шаровой молнией, которая неожиданно влетела в дворцовую церковь во время службы. Он видел, что его дед, император Александр II, оставался во время этого происшествия совершенно спокоен, и стремление подражать ему заставило «Ники сознательно выработать необычайное самообладание» [47]. 1 марта 1881 года 12-летний Николай смотрел на умирающего после покушения народовольцев, залитого кровью, угасающего Александра II в своем кабинете на втором этаже Зимнего дворца. Он, безусловно, был потрясен, и это зрелище также отложилось в глубине характера его личности. В октябре 1888 года 19-летний цесаревич едва не погиб со всей царской семьей во время железнодорожной катастрофы близ станции Борки под Харьковом, но Бог их уберег. В мае 1891 года на цесаревича Николая Александровича во время его длительного путешествия на Восток (в Японии) самураем было совершено покушение, оставившее на всю жизнь шрам на его голове и неизгладимый след в душе.
Государь Николай II не сразу обрел навык и привычку к бесчисленным публичным выступлениям, к появлению на людях в качестве первого лица государства. Поначалу от этого он испытывал настоящий стресс. Однако со временем навык был приобретен, но тем не менее, несмотря на его внешнее спокойствие и непрошибаемость, он, как и всякий человек, нервничал, и «внешним образом смущение Государя выражалось, например, в столь известном постоянном поглаживании усов и почесывании левого глаза» [48], что мы можем наблюдать на кадрах кинохроники тех далеких времен.
Постепенно государь выработал и определенную защитную манеру, ставшую частью его делового стиля:
«Все жесты и движения императора Николая II были очень размеренны, даже медленны. Эта особенность была ему присущей, и люди, близко знавшие его, говорили, что Государь никогда не спешил, но никуда не опаздывал» [49].
Поскольку к каждому слову государя всегда все внимательно прислушивались, Николай II рано понял, что последствия самых, на его взгляд, безобидных реплик могут оказаться весьма серьезными. Поэтому он редко бывал открыт и откровенен со своими собеседниками, предпочитал слушать, держа свое мнение при себе. Спорить, доказывать то, что для него представлялось совершенно очевидным, он не желал. Молчание же государя многие ошибочно принимали за согласие с их мнением и после испытывали жестокое разочарование, когда император поступал так, как он считал необходимым. Тогда немедленно начинались разговоры о двуличии царя. Близко знавшие государя люди почти единодушно отмечали его умение владеть собою и скрывать свои внутренние переживания. В самые драматические моменты жизни внешнее спокойствие не покидало его. Спокойствие и сдержанность царя в стрессовых ситуациях оставались загадкой для многих современников той эпохи и порождали самые разнообразные толки. Как нами уже отмечалось выше, сдержанность в поведении и оценках, подражание в делах деду и отцу формировались им сознательно с детства, а затем все это постепенно стало своеобразной маской (за которую недоброжелатели сравнивали его со «сфинксом»), настолько сросшейся с ним самим, что трудно порой уже было различить развившийся фатализм его натуры или сознательно скрываемые эмоции. Флигель-адъютант государя полковник А. А. Мордвинов (его тестем был англичанин К. И. Хис – воспитатель и преподаватель молодого цесаревича Николая Александровича) также подчеркивал, что маленький Ники не мог съесть конфету, не поделившись с другими, что «даже мальчиком он почти никогда не горячился и не терял самообладания» [50].
Свои подлинные переживания царь изредка лишь невольно позволял видеть только самым близким людям. Сестра Николая II великая княгиня Ксения Александровна писала во времена первой русской революции (ограничения «самодержавия») в своем дневнике, что после приема в Зимнем дворце в апреле 1906 года по случаю открытия заседаний I Государственной думы:
«Многие плакали! Мама и Аликс плакали, и бедный Ники стоял весь в слезах, самообладание его, наконец, покинуло, и он не мог удержаться от слез!» [51]
Очень характерное замечание сестры царя – «наконец». Видимо, чрезмерное внешнее и видимое спокойствие государя поражало даже самых близких к нему людей.
Политические оппоненты и даже некоторые враги государя иногда откровенно делали следующие признания:
«Видя в себе, прежде всего, помазанника Божьего, он почитал всякое свое решение законным и по существу правильным. “Такова моя воля”, – была фраза, неоднократно слетавшая с его уст и долженствовавшая, по его представлению, прекратить всякие возражения против высказанного им предположения.
Regis voluntas suprema lex esto (Воля монарха есть высший закон (лат.)) – вот та формула, которой он был проникнут насквозь. Это было не убеждение, это была религия».
