Пожар войны (СИ) - Коган Мстислав Константинович

Она умолкла и снова пригубила вино, посмотрев на нас поверх бокала. А затем взглядом показала в сторону выхода. Разговор был окончен.

Вышло, по итогу, не совсем то, на что я рассчитывал, но всё-таки… Всё-таки основных своих целей мы добились. Баронесса согласилась нас терпеть, пока ей это выгодно, а отношения с домом поддерживать можно и через Байрана. Тем более, он взял-таки бразды правления в свои руки. Если же выйдет так, что нынешний хозяин Торбруне погибнет в бою или от яда в стакане… Что ж, у нас остаётся Ольрих. В прошлом бастард, ныне же — законно признанный младший сын. Который уже неплохо показал себя с бою, который чувствует себя обязанным по отношению к нам и которому нужно лишь немного вставить на место мозги, чтобы из него получился превосходный союзник. А у него есть поддержка наших мечей. И двух этих вещей более чем достаточно, чтобы у нас появилась возможность перерезать глотку самой баронессе, а её изнеженное потомство выпиздюлить на мороз, усадив во главе Торбруне человека, с которым будет очень легко договориться.

Интересно, подумала ли об этом Луиза, отправляя его с нами? Вряд-ли. Будь она настолько дальновидной, напротив — держала бы бастарда возле юбки, строя из себя добрую мачеху, и делая всё, чтобы Ольрих вырос таким же изнеженным трусливым болваном, как тот же Конрад. Но она предпочла срывать на нём злость и обиду, которые застили ей взор. И тем самым, сыграла нам на руку.

— Что ж, в таком случае, не смеем больше отнимать у нас время, — улыбнулся я, а перерезанный нерв вновь заставил щёку задёргаться, превратив улыбку в хищный оскал. Впрочем, только ли нерв тому виной? — Да у нас самих его, осталось не так уж много. Завтра мы выступаем. Так что пора нам паковать вещички и собираться в дорогу.

Баронесса вновь молча кивнула, отхлебнув из бокала. Краешки её губ тронула удовлетворённая улыбка. То ли от того, что мы и правда завтра уезжаем, оставляя после себя лишь ворох малоприятных воспоминаний. То ли потому, что она подумала, будто бы выиграла в этих переговорах куда больше чем мы. Сложно сказать. Да и мне было глубоко и искреннее насрать если честно. И на то, что у неё там в голове твориться и на неё саму. Я просто радовался, что всё, наконец, закончилось и мне больше не нужно строить из себя хрен пойми что.

Когда дверь спальни за нами захлопнулась, я снова на мгновение замер. Прикрыл глаза. Шумно выдохнул. Унял нервную дрожь в руках, а вместе с ним и лёгкое покалывание в висках. Повернулся к своим ребятам и бросил.

— Радуйтесь парни. Мы наконец-то валим отсюда.

Глава 23

«Вкус пепла»

Город горел. Свинцовое небо подпирали столбы густого чёрного дыма. На узких улочках, среди отсветов огня метались неясные тени. Воздух полнился криками, лязгом стали, треском пламени и грохотом рушащихся перекрытий. Во всём этом гвалте почти невозможно было разобрать едва слышное поскрипывание толстой пеньковой верёвки. Тихий плеск воды в городском канале.

На верёвке раскачивалось тело городского стражника. В помутневших белках глаз всё ещё отражались отблески горящего города. Отражались они и в воде рва, которую раз за разом баламутили носки сапог раскачивающегося трупа, порождая тот самый тихий плеск. Плеск едва различимый на фоне ритмичного тяжелого шага десятков ног, обутых в тяжелые, окованные железом ботинки.

Второй стражник валялся по другую сторону моста. На начищенной до блеска рукояти корда, торчавшего из его окровавленной глазницы, отражались проходившие мимо солдаты. Лиц было не разглядеть. Гербов тоже. Лишь две шеренги чёрных силуэтов, грани которых неестественно заострились в свете бушующего пожара. Проходили и исчезали в проломе стены, отделявшей золотой квартал от всего остального города.

Когда-то за этим толстым слоем камня, за парапетом по которому прогуливались десятки лучников, за подъёмным мостом и рвом, кипела особая, ни на что не похожая жизнь. Купающиеся в роскоши аристократы, самые важные чиновники королевства, смотрящие на всех кто снаружи, как на грязь под своими ногтями, не просыхающий от пиров и приёмов двор, мелочные интриги и дуэли из-за неосторожно брошенного слова. В то время как вся остальная страна утопала в крови и дерьме, пухла от голода и пыталась пережить последствия проигранной войны и бездарного руководства. Вернее его отсутствия.

Но сегодня стены не защитили их. Лучники оказались перебиты и сброшены в ров, мутная вода которого стала красной от крови. Ворота, вместе с куском стены вышибли снарядом требушета. Мост так и не смогли поднять, а охранявшая его стража — разбежалась. Остались лишь двое бедолаг, которые думая, что исполняют свой долг, попытались сдержать волну народного гнева. Однако она захлестнула их, переступила через тела и выплеснулась на улицы золотого квартала, который впервые за много лет разделил судьбу всего остального королевства.

Где-то в отдалении всё ещё раздавался лязг стали. Слышались отчаянные крики то ли напирающих на баррикады горожан, то ли тех солдат, что ещё не стянули с себя форму и не разбежались, оставив господ на растерзание разъяренной толпе.

Но тут, у ворот висела густая, пропахшая горелым мясом и копотью тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пламени, да тяжелым, ритмичным шагом сотен сапог по скользкой от крови мостовой. Повсюду лежали тела убитых. Их когда-то яркие, неприлично дорогие наряды теперь превратились в рваные, перемазанные в грязи тряпки. Дорогие украшения давно были сняты, а кое-где — попросту срезаны. Серьги вместе с ушами, кольца — с пальцами. У нескольких тел были изуродованы рты. Мародёры вырывали золотые коронки. Или просто глумились над побеждёнными. Теперь уже трудно было сказать. И никого это не волновало. Длинная змея солдат отбивая ритмичный шаг молча двигалась вглубь квартала.

Изредка в проулках между высокими заборами усадеб мелькали неясные тени. Слышался женский плач. Иногда он обрывался отчаянным визгом, тут же переходившим в затихающее бульканье. Иногда напротив, глухим, почти звериным рычанием, за которым с трудом уже можно было разобрать ритмичные всхлипы. Иногда просто затихал в отдалении или растворялся в треске пламени или грохоте обрушающихся перекрытий.

Под забором одной из усадеб, рядом с выбитыми воротами тела были навалены грудой. Старики, женщины, дети. Все, кто не успел сбежать и не смог защищаться. Кто-то оттаскивал их в сторону, расчищая место для повозки с добром. Лошадь, обезумевшая от страха, порвала постромки и умчалась прочь. А саму телегу перекосило так, что она застряла в арке ворот. Сундуки перевернулись и опрокинулись на мостовую. Но к тому моменту, как колонна подошла ближе, они давно уже были пусты. Грабители растащили всё. Лишь внимательно приглядевшись, можно было рассмотреть, что посреди улицы, в луже грязи всё ещё лежат две серебряные ложки и крошечное разбитое зеркальце в золотой оправе.

Снова скрип пеньковой верёвки. Тело, болтающееся на фонарном столбе. Вываленный язык, свиные глазки навыкате, огромное, почти необъятное брюхо, прикрытое некогда дорогой туникой. От штанов остались лишь обрывки. Сапог не было вовсе. Должно быть их присвоил себе кто-то из горожан, прорвавшихся в золотой квартал. На руке недоставало нескольких пальцев. С их обрубков всё ещё изредка капала кровь. Капала разбиваясь о треснувшее стекло дорого монокля, лежавшего на мостовой прямо под повешенным. Его за ценность почему-то не посчитали.

Тело распятое на заборе. Руки и ноги прибиты к нему арбалетными болтами. Живот, вместе с дорогим шёлковым сюрко вспорот почти до груди. Чёрные змеи кишок поблёскивают в свете десятков факелов. Один из чёрных силуэтов, марширующих по улице вдруг останавливается и подходит к трупу. Берёт его за подбородок и дёргает голову вверх, пытаясь рассмотреть лицо. Подросток. Почти ребёнок. На усы и бороду, нет даже намёка. В глазах, ещё не успевших подёрнуться мертвенной плёнкой читаются страх, удивление и обида. Над головой распятого прямо на заборе чёрной, запёкшейся кровью была намалёвана надпись «Да здравствует революция!»