Там, где пепел становится теплом (СИ) - Лунная Мари

Ленора не ответила. Её голова беспокойно замоталась на подушке, сбивая влажные пряди волос, а губы зашептали что-то невнятное, обращённое к невидимым собеседникам. Дариан наклонился ближе, пытаясь разобрать слова сквозь хрипы.

— Дети... держи крепче... ах, сияет... — шептала она в бреду, её тонкие брови то хмурились, то взлетали высоко-высоко.

Лорд осторожно убрал с её лба влажную прядь, прилипшую от пота. Его прикосновение было невероятно бережным, трепетным, словно он боялся сломать её хрупкую жизнь. Он сидел так час за часом, не позволяя себе ни есть, ни пить, ни отходить даже на шаг. Солнце за окном медленно клонилось к закату, окрашивая стены спальни в густые, багровые тона, а жар Леноры едва начал спадать, удерживая её в плену лихорадочных видений.

Сознание возвращалось к ней медленно, вязко, словно она пробиралась сквозь толщу мутной, холодной воды на поверхность. Первым ощущением была невыносимая, царапающая сухость во рту и тяжёлая, давящая боль в груди. Каждый вдох давался с огромным трудом, отзываясь колючей, режущей болью глубоко в лёгких.

Она с трудом разлепила слипшиеся, тяжёлые веки. В комнате было темно, никто не зажигал свечей, и лишь тусклый свет догорающих углей в камине отбрасывал на потолок дрожащие, причудливые тени. Голова кружилась, тело казалось чужим, налитым свинцом, прикованным к постели невидимыми цепями.

Ленора попыталась пошевелить рукой и тут же почувствовала, что её ладонь крепко, но бережно сжата в чьей-то большой, невероятно горячей руке. Она повернула голову на подушке, и её взгляд, затуманенный остатками лихорадки, уловил знакомый, широкий силуэт у изголовья кровати.

Дариан сидел рядом, слегка наклонившись вперёд, не сводя с неё своего незрячего взгляда. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени усталости, а плечи были напряжены, словно он ждал нападения.

— Дариан... — прошептала Ленора. Голос её, слабый и хриплый, тут же сорвался в кашель.

Лорд вздрогнул, его пальцы тут же ослабили хватку, но не отпустили её руку. Он придвинулся ближе, его дыхание сбилось, выдавая волнение.

— Ты очнулась, — произнес он, и в его голосе звучало такое безграничное облегчение, что у Леноры защипало в носу. — Марта принесла отвар, но ты не могла проснуться, чтобы выпить. Как ты себя чувствуешь?

— Словно меня переехала повозка с дровами, а потом меня сбросили в прорубь, — слабо усмехнулась она, пытаясь приподняться на локте. Сил не хватило, мышцы предательски задрожали, и она бессильно опустилась обратно на подушки. — Воды... прошу...

Дариан тут же нащупал на прикроватном столике глиняную кружку и поднёс её к её губам, поддерживая голову свободной рукой, обхватив её затылок. Прохладная вода с лёгким привкусом мяты и мёда скользнула в пересохшее горло, принося мгновенное, живительное облегчение, смывая песочную бурю во рту.

— Спасибо, — выдохнула она, откидываясь назад и закрывая глаза, наслаждаясь прохладой.

Несколько минут они молчали, слушая треск дров. Ленора приходила в себя, позволяя своему разуму окончательно проясниться, изгоняя остатки тумана. Она смотрела на Дариана, на его напряжённые плечи, на то, как он осторожно, ритмично гладит её руку большим пальцем, словно успокаивая испуганное животное.

— Простите меня, — начала она тихо, её голос дрогнул от подступающих слёз. — Простите, что ушла, не сказав ни слова. Что оставила вам лишь глупую записку на столе... Я знала, что вы будете злиться, что вы будете бояться, что вы запретите мне идти...

Дариан медленно покачал головой, его пальцы сжались чуть сильнее, передавая ей своё тепло.

— Я не злился, Ленора. На тебя нельзя злиться. Мы умирали от страха каждый день, каждую ночь твоего отсутствия. Я слушал метель за окнами и представлял, что она делает с тобой... И чувствовал себя бесполезным, жалким, запертым в своей собственной темноте, пока ты там, сражаешься с целым миром...

— Я сражалась не с миром, — возразила она, снова закашлявшись. Кашель был глубоким, раздирающим грудь, заставляющим её сжиматься от боли, и Дариан тут же подложил ей под спину ещё одну подушку, приподнимая выше. — Я сражалась за наш дом. За вас. За наше будущее.

— Зачем? — спросил он, и в его голосе прорвалась глубокая, выстраданная, вековая боль. — Зачем тебе это понадобилось?

Ленора посмотрела ему прямо в незрячие, затянутые дымкой глаза. Её сердце билось чаще от жалости и бесконечной любви к этому гордому, сломленному мужчине, который до сих пор считал себя недостойным счастья и прощения.

— Потому что я люблю вас, Дариан, — бесхитростно произнесла она, глядя прямо в его душу. Эти слова повисли в тишине комнаты, тяжёлые, настоящие, меняющие саму ткань реальности. — И потому что вы заслуживаете видеть свет. Заслуживаете видеть лица своих детей, их улыбки. Заслуживаете видеть мир, который мы построили вместе, а не только слышать его...

Дариан замер, превратившись в каменное изваяние. Его дыхание остановилось. Слова Леноры ударили его сильнее, чем любой физический удар, сильнее, чем копьё или меч. Он привык к тому, что его боятся, что его жалеют, что его терпят из уважения к прошлому, но...

Любить? Любить его, проклятого, опасного, слепого монстра?

— Ты не ведаешь, что говоришь, — прошептал он, отводя взгляд в сторону, не в силах вынести её прямого взгляда. — Лихорадка затуманила твой разум, болезнь говорит твоими устами.

— Мой разум ясен как никогда, — твёрдо ответила Ленора, упрямо сжимая челюсти. Она высвободила свою руку из его ладони и потянулась к изголовью кровати, где лежала её дорожная сума, заботливо принесённая Тобиасом. Пальцы нащупали маленький, гладкий стеклянный пузырёк, спрятанный в боковом кармане.

Она достала его и подняла на уровень глаз. В полумраке комнаты склянка вспыхнула мягким, лазурным светом, отбрасывая на стены и потолок причудливые, танцующие блики, похожие на отражение водной глади в лунную ночь.

— Посмотрите, Дариан, — прошептала она, протягивая пузырёк к его руке. — Посмотрите, что я принесла. Почувствуйте.

Лорд протянул руку, его длинные пальцы осторожно коснулись гладкого стекла. Он почувствовал тепло, исходящее от сосуда, живое, пульсирующее, осознанное тепло, совсем не похожее на жар огня или солнца. Это было тепло чистой, древней магии, отзывавшейся на его собственную, проклятую силу.

Свет этой капли озарял полумрак комнаты, отражаясь в незрячих глазах Дариана, превращая их на мгновение в два маленьких, голубых озера.

– Слеза Ледяного Пика, – произнесла Ленора, и в её голосе звучала такая гордость и такая нежность, что у Дариана перехватило дыхание. – Я нашла её, Дариан. На самой вершине Каршор, под светом полной луны. Я поднялась туда, где не ступала нога человека уже сто лет. Я просила гору, и она услышала. Она отдала мне это для вас... для тебя.

Слепые глаза Дариана расширились, его лицо утратило всякий цвет. Он замер, словно поражённый молнией, не в силах произнести ни слова. Его пальцы, касавшиеся её руки, дрожали так сильно, что он был вынужден отдёрнуть их, сжимая в кулаки, чтобы унять эту дрожь.

– Для меня, – повторил он, и голос его звучал хрипло, надломленно, словно из самого дна пропасти. – Ты рискнула жизнью... ты прошла через всё это... ради меня?

– Да, – ответила Ленора просто, без пафоса и гордости, она была совершенно искренней сейчас. – Ради тебя. Ради детей. Ради того, чтобы ты смог увидеть лица тех, кто любит тебя. Чтобы ты перестал бояться собственного огня. Чтобы ты наконец отпустил прошлое, которое сжигает тебя изнутри...

Дариан встал, отступая от кровати, словно от невидимого пламени. Его грудь тяжело вздымалась, лицо исказилось мучительной гримасой, в которой боролись надежда, страх и глубокое, выстраданное чувство собственной недостойности.

– Я не могу принять этого, – выдохнул он, и слова его звучали как приговор. – Не могу. Ты не понимаешь, что творишь, Ленора!

Он задышал часто и прерывисто. Она, эта хрупкая женщина, нашла то, о чём он слышал только в легендах, которых узнал сотни и сотни, в которые перестал верить – он не верил, но она сделала их реальными. Ради кого? Ради безумца, что не совладал со своей силой и гордыней?