Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория

—... порченная я, говоришь? Тебе-то какая печаль, что никто меня за себя не позовёт?

Вечеслав поёжился и тряхнул головой. Довольно он подслушивал. Десятник решительно шагнул вперёд и показался из-за угла, и кинжал выскользнул из пальцев Мстислава, упав в снег, стоило ей его увидеть.

Она отшатнулась от двери в клеть, словно та вдруг загорелась, и поднялся на Вячко отчего-то виноватый взгляд.

— Ты как здесь?.. — прошептала потрясённо, и впервые Вечеслав услышал глухой голос Станимира.

Он что-то пролаял: обидное, злое — глаза Мстиславы вспыхнули, как угли, и она открыла рот, чтобы ответить, но десятник сердито взял её за запястье и потянул на себя. Не отпуская руки, склонился и подобрал кинжал, отряхнул от налипшего снега и спрятал в голенище сапога.

— Идём.

Мстислава пошла безропотно, даже не оглянулась ни разу, хотя Станимир, признав Вячко по одному короткому слову, продолжил что-то верещать из клети, а вскоре принялся молотить по двери кулаками. Она тряслась и дрожала, но держалась на месте крепко.

— Не спеши так, — Мстислава опомнилась уже у терема, услышав хриплое дыхание Вечеслава. — Тебе нельзя ещё... рано вставать...

— Нечего по ночам шляться, — злее, чем хотел, злее, чем чувствовал, огрызнулся Вячко. — Тогда бы и я на лавке лежал.

Мстислава ничуть не обиделась. Вздёрнула подбородок и сказала.

— Я ходила... попрощаться.

Хмыкнув, Вячко указал на голенище, из которого торчала рукоять кинжала.

— Ага. Его зачем прихватила? Подарочек хотела оставить?

Он злился и сам себя не понимал. Сперва ведь всерьёз испугался за неё, помыслил, глупостей натворит, кинулся из терема, едва вздев рубаху, спешил, почти бежал, хотя шагать по рыхлому снегу было тяжко. Он и нынче чувствовал липкую испарину на спине и шее.

А после, углядев, что дверь в клеть закрыта, облегчённо вздохнул. Не натворила дел дурёха...

А теперь вот злился. И слов не находил, чтобы сказать, с чего...

— Идём в терем. Не стой на морозе, — велела Мстислава и освободила руку, которую он до того мига продолжал держать.

Обогнав её на крыльце, Вечеслав плечом толкнул дверь в сени. Тотчас пожалел и едва не взвыл, но боль остудила голову. В мыслях малость прояснилось.

Внутри их, пританцовывая от нетерпения, поджидал Лютобор. Едва увидев, он тотчас кинулся к сестре.

— Мстиша! — выдохнул и вжался лицом в плечо.

А мальчишка-то возмужал, — с какой-то оторопью помыслил Вечеслав. Скоро уж сестру перегонит.

— Напрасно ты волновался, — пожурила его Мстислава, впрочем, голос её звенел, как лесной ручеёк, и не слышалась в нём больше та лютая, чёрная злоба, что предназначалась сотнику Станимира.

Отстранив брата, она строго велела.

— Ступай, погрей на печи взвару да принеси в горницу.

Затем, бросив на Вечеслава быстрый взгляд, повернулась и пошла к всходу. Он послушно шагнул следом, сам того не осознав.

В горнице Мстислава зажгла лучины, прогнав темноту, и посторонилась от двери, пропуская Вячко, который хромал куда хлеще, чем на подворье, когда бежал по снегу.

— Раны, верно, разошлись, — с укором сказала она. — Снимай рубаху, я погляжу.

— Не разошлись, — буркнул Вечеслав и, припадая на одну ногу, дошёл и тяжело осел на лавку. Сил стоять просто не было. — Не развалюсь, чай, не дитя.

— Ты злишься, — спокойно сказала Мстислава. — Отчего?

— Зачем ты к нему ходила? — вырвалось у Вячко против воли.

Отрезать бы болтливый язык...

— Чтобы попрощаться, — твёрдо повторила Мстислава, но голос у неё всё же дрогнул.

Ладожский десятник опалил её горьким взглядом из-под упавших на лицо волос.

— Я хочу посмотреть на твои раны. Не приведи Макошь, закровят от того, что ты за мной по двору бегал, — решительно произнесла она и сделал шаг к нему.

И тогда Вечеслав резко подорвался ей навстречу, притянул руками к себе и коснулся сухими, твёрдыми губами её — искусанных, тёплых.

Он улыбнулся, как дурак, когда щеку обожгло прикосновение маленькой, но сильной ладони. Глаза Мстиславы метали молнии, казалось, взглядом она могла испепелить десятника, осмелившегося на такое.

Вечеслав залюбовался. И улыбнулся, отчего она ещё пуще осерчала.

— Ты что творишь?! — задохнувшись, прошептала возмущённо и поднесла ладонь — не ту, которой влепила ему пощёчину — к губам. — Совсем стыд позабывал? Мыслишь, коли Станимир... коли я... то на всё согласная?!

Улыбка стекла с губ Вечеслава, словно её не было. Страшные слова Мстиславы звенели в ушах. Он не мог их до конца понять, но всё нутро обуяло чувство неотвратимой, надвигающейся беды. Как бывает накануне битвы, когда знаешь, что завтра придётся схлестнуться с вражеским войском, и неведомо, кто кого одолеет.

— Мстиша, — вырвалось у него само собой.

Протянул неловко руки, чтобы коснуться, но передумал, завёл ладони за спину.

— Я не мыслил тебя обидеть.

— О чём же тогда думал?! — серые глаза-льдинки, глаза-колючки вновь смотрели на него.

Вечеслав сглотнул, кое-как протолкнул застрявший в горле ком и разлепил губы, вдруг осознав, что ни одного путного слова не приходило на ум.

Нахохлившаяся Мстислава, скрестив на груди руки, смотрела враждебно. Того и гляди возьмётся за кинжал да отрежет кому-то уд*...

— О том, что ты мне люба.

Слова эти прозвучали тихо, но в тишине казались громче крика.

Мстислава дёрнулась, будто её хлестнули плетью. Слова его, простые и резкие, выдернули у неё из-под ног землю.

— Что?.. — в её голосе было и недоверие, и ярость, и страх.

Она пыталась смотреть на него гневно, но в этом гневе сквозило что-то иное — смятение, усталость, горечь. Тонкая дрожь пробежала по её губам, и Вечеслав уловил её, хоть она тут же отвернулась.

— Ты мне люба, — повторил Вячко.

Стыдно признать, но давно ему не было так страшно. Верно, в последний раз ладожский десятник так боялся четыре зимы назад, во время битвы под стенами Нового града.

Недоверие и смятение отразились на лице Мстиславы.

— Сразу приглянулась, — он счёл, что молчание — добрый знак, и поспешно заговорил, пока не приключилось что-нибудь похуже. — Ещё когда я знал тебя как травницу Умилу с колючими глазами. Вот, и нынче ты глядишь на меня, словно я чужой.

Мстислава вспыхнула.

— Не серчай, коли обидел. Я не со зла.

Стоять становилось всё тяжелее с каждым мгновением. Пришлось опереться ладонью о деревянный сруб, чтобы не осесть на пол. Но Мстислава стояла, и, пока они говорили, он не сядет на лавку.

— Ты тоже на меня не серчай, — вдруг сказала она. Голос уже не звучал враждебно, скорее тускло и устало, но Вечеслав насторожился.

Невелика беда, когда девка ругается али злится. Всё поправимо. Но совсем другое, когда становится тише воды ниже травы, когда и слова лишнего не скажет, потому как душа у неё уже за тебя не болит, и нет до тебя никакого дела.

— Мстиша, — позвал он ласково и протянул руку. — Погоди. Посиди со мной.

Она кивнула, умудрившись спрятать лицо. Из-за пляшущего света он никак не мог разглядеть её глаза. Шагнув к лавке, Вечеслав тяжело опустился на неё. Помедлив, Мстислава шагнула за ним, но села поодаль, в стороне. Руку протяни — и не достанешь.

Вячко не стал к ней подвигаться. Вздохнув, он мотнул головой, и спутанные волосы коснулись плеч.

— Пойдёшь за меня? Я сватов бы заслал.

Серые глаза-льдинки, глаза-колючки уставились на него в безмолвном изумлении.

— Ну, коли я тебе тоже не противен... — добавил Вечеслав, не услыхав от Мстиславы разумного слова.

Прежде она подобной молчаливостью не отличалась. Иной раз он мыслил, что хорошо бы ей придержать острый язычок. Теперь вот мечтал почти, чтобы сказала хоть что-то. Пусть едкое, пусть колкое. Он бы стерпел. Лишь бы не молчала да не глядела так, словно земля с небом поменялись местами.

— Я не... — сорванным голосом заговорила Мстислава и невнятно махнула рукой, указав на убрус, что покрывал остриженную голову.