Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория

— В чём? — Вечеслав нахмурил брови.

— Нужен сильный ведун, — уклончиво отозвалась Мстислава. — Отец не вернул тебя полностью в род... — она смягчила голос, словно боялась его ненароком обидеть, задеть.

Вячко счёл, что это — добрый знак.

— У тебя душа надвое разделена, — вздохнула Мстислава. — Но это поправимо. Поначалу подле тебя я всегда чувствовала холодок... А как узнала, что тебя исторгли из рода, поняла почему.

— Где же я отыщу ведуна? Да ещё и сильного.

Мстислава чуть улыбнулась краешком губ.

— Вместе отыщем.

***.

После ночных похождений и долгого, непростого разговора на другое утро Вечеслав проснулся, уже когда солнце давно встало, и короткий осенний день пошёл на убыль. Вопреки всему чувствовал он себя отдохнувшим и полным сил, хотя знал, что нанесённые Станимиром раны заживут нескоро и оставят после себя нити уродливых шрамов.

Ни Мстиславы, ни Лютобора, ни лекаря Стожара в горнице не оказалось. Зато под лавкой нашёлся счастливо дрыхнувший щенок.

— Ну, и куда же все подевались? — спросил у него Вечеслав, свесив на пол босые ноги.

Тявкнув во сне, Жуг не ответил ничего путного.

Вскоре в горницу заглянул кто-то из холопов. Увидев, что ладожский десятник уже не спит, кинулся за лекарем. Пока господин Стожар придирчиво осматривал повязки и выговаривал ему за ночные похождения: откуда только прознал! — чернавки принесли кувшин со взваром, горшочек жидкой каши да кусок каравая.

Вскоре в горницу заглянул наместник Стемид. Вечеслав подорвался на ноги, но тот махнул рукой, рухнул на лавку, потянул завязки рубахи да устало вытянул ноги.

— В тереме сотника отыскалась грамотка, про которую Мстислава Ратмировна сказывала, — поведал он.

Вячко не сдержал изумлённого вздоха.

— Неужто не сжёг?

— В тайном месте схоронил, — Стемид покачал головой. — На него она же нам указала.

— Как вы в терем-то прошли? Я слыхал, вокруг него выставили дозор из новогорадских.

Наместник выразительно на него поглядел.

— Я договорился с новоградским посадником и главой веча, боярином Звекшей Твердиславичем.

— А ему-то какая печаль?..

— Поживится добром, — хмыкнул Стемид и махнул рукой. — Да и про грамотку он слыхал и — диво — словам Мстиславы Ратмировны с первого дня поверил.

— Вестимо, — Вечеслав заскрежетал зубами. — Вестимо, знал, какое сотник дерьмо.

— Ты не горячись особо, — с укором посоветовал ему наместник. — Раны побереги.

Дёрнув подбородком, Вячко спросил с жадным любопытством.

— И что? Что в той грамотке было?

Стемид издал странный звук. Не то хмыкнул, не то закряхтел.

— Лучше бы глаза мои никогда её не видали, — с чувством признался он. — Многие там перечислены. Из тех, кто со мной хлеб-соль на пирах делил да из одного кубка пил. Кто чаши поднимал за здравие князя Ярослава.

Наместник приглушённо выругался сквозь зубы и пятернёй огладил короткую бороду.

— Ну, что делать да как быть — это уж пусть Ярослав сам рассудит.

— Не было вестей? — с тщательно скрываемой, потаённой надеждой спросил Вячко, и Стемид коротко мотнул головой.

Немного помолчали.

— Стало быть, Мстислава Ратмировна правду говорила. Не обманула про грамотку, — вновь заговорил наместник и искоса посмотрел на Вечеслава.

Тот спокойно пожал плечами. Он-то ей с первого дня верил.

— Я столковался со Звекшей Твердиславичем. Ей и братишке отстроят терем. Вернут всё разграбленное. Лютобору пестуна приставим. Станет воином, коли захочет.

— Откуда же разграбленное вернут? — очень тихо и очень зло спросил Вечеслав.

Стемид вновь глянул на него через плечо.

— Не береди это. Ты их не знаешь, как я за четыре зимы узнал. Следовало сразу под сапог всех бояр загнать, пока они были слабы и испуганы после той битвы. Нынче уже поздно.

— Кто-то затеял заговор, Станимир был не один, — упрямо возразил Вячко.

Крылья его носа трепетали: он сдерживал злость, но она просачивалась наружу.

— Сотника мы разговорим. Кого назовёт — тех князь станет судить.

— А кого нет?..

Наместник Стемид промолчал. Вечеслав заставил себя дышать медленно, на внутренний счёт. В груди клокотала обида: не за себя, конечно. За Мстиславу, которую сперва оставили на разграбление, на поругание, а нынче вознамерились терем ей и брату отстроить. Добрая затея. Да только вот поздно...

— Мы не выдержим воевать с Новым градом, — сказал Стемид, обращаясь не столько к Вячко, сколько к самому себе. — Ярослав Мстиславич посадил меня здесь, чтобы я сдерживал бояр и обеспечивал мир. Я служу, как умею...

Вечеслав вдруг устыдился своего гнева. Не ему, ой, не ему было судить наместника. Тем паче — чего-то требовать.

— Ты со сватами поторопись.

Слова Стемида огорошили его словно ушат ледяной воды.

— Чего?..

— Того-того, — выразительно хмыкнул наместник и постучал себя пальцем по лбу. — Как прознают, что им и терем отстроят, и имя честное вернут, и то, что растащили четыре зимы назад... У крыльца толпа выстроится не хуже, чем в первый день торга.

Вместо улыбки Вечеслав насупился. К такой зашлёшь сватов...

Словно почуяв, что говорят о ней, в дверях горницы показалась деловитая, занятая чем-то Мстислава. Она мельком улыбнулась сидевшему на лавке десятнику, а тому помстилось, что в серой горнице засияло летнее тёплое солнце.

— Наместник Стемид, там гонец прискакал. Тебя по всему подворью разыскивают.

— Какой гонец?! — он взвился на ноги и вылетел из горницы прочь.

Мстислава же, прислонившись плечом к срубу, с редким для неё лукавством посмотрела на Вечеслава.

Он улыбнулся.

Наместник III

Гонца — не того, к которому он поспешил из горницы Вечеслава, а другого, что прибыл спустя две седмицы — Стемид слушал, с трудом подавляя внутреннюю дрожь. Всё же он был наместником, следовало держать лицо.

Кметь привёз ему с Ладоги приветы. От воительницы Чеславы, десятника Горазда и княжича Крутояра. Передал, что терем они отстояли, с норманнами схватились, и кому-то удалось сбежать, а кто-то навечно останется на чужой земле... Велемиру вот не удалось, его изловили. Те, с кем он спутался, бросили его на берегу, не пожелали рисковать жизнями. Последний драккар уплыл без него.

По груди Стемида разлилась горькая радость. О поимке этого гадёныша он мечтал особенно крепко.

Одно огорчало: от князя Ярослава вестей по-прежнему не было.

Отогнав эту мысль подальше, Стемид стиснул гонца медвежьей хваткой, хорошенько примяв тому рубаху и плащ, и широким шагом покинул горницу, на ходу указывая слугам, чтобы созвали в гридницу оставшуюся в Новом граде дружину. Добрые вести следовало рассказать всем, да побыстрее.

В последние седмицы его терем тонул в унынии, Стемид чуял это загривком. Чуял, но ничего поделать не мог, лишь сжимал в бессильной ярости кулаки. Его кмети хотели возмездия, хотели, чтобы пролилась кровь. Никто не забыл ни людскую толпу подле ворот, ни Божий суд, ни наглые боярские морды, ни заговор, который, как ни крути, созрел здесь, в сердце Нового града.

И грамотка, которую отыскали у Станимира, это подтверждала.

Сотник поплатился за собственную необузданную жадность. Мнил себя безнаказанным, хотел всё больше и больше, хотя впору было уже давиться и богатствами, и властью. Но ему казалось этого мало.

Станимир был как болотная топь. Та тоже никогда не останавливалась и утягивала зазевавшихся путников с головой. Вот и он не остановился, даже когда стали ломиться сундуки.

Его серебро Стемид забрал. Не для себя, вестимо. Для терема, для дружины, для Ладоги. Любо-дорого было глядеть на лицо Звекши Твердиславича. Того перекосило так, что наместник всерьёз заволновался, как бы у боярина ноги не отнялись. Но он смолчал. Заскрежетал зубами, но смолчал. И отвернулся, не в силах смотреть, как из терема Станимира выносили сундук за сундуком.