Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ) - Вилкс Энни

Я обернулась к Аринелле, но той уже не было. Дверь стояла приоткрытой, а я даже не заметила, когда Син успел ее отослать.

— Посмотри на меня! — приказал глава, и я ненадолго подняла взгляд.

И мир снова сжался до него, словно мне надели шоры. Все вокруг сейчас цеплялось за его темно-серебряный артефакторный доспех, за лунные волосы, за неуловимо изменившееся, нечеловечески красивое лицо… И я опустила взгляд, разглядывая темные плиты пола, рядом с моими босыми ступнями.

Запоздало мне пришло в голову, что вид у меня и правда не слишком достойный. Это не вызывало смущения. Но давало повод уйти от его вопросов хотя бы ненадолго. Он же наверняка будет требовать вовлеченности. Реакции, чего-то более живого.

— Ты не хочешь узнать о судьбе Обители и Храма? О том, ранен ли я? — медленно спросил Син. — Или остальные?

— Прошу прощения, — повторила я. — Я спала. Мне нужно в умывальню. Я переоденусь и вернусь, хорошо?

Син отшатнулся, не отпуская меня. Я скорее ощутила, чем увидела, как немного расширились его синие глаза.

Он словно ждал от меня слез, упреков и ярости — и почему-то ровная вежливость показалась ему бесцветной. Он почти не закрывался, так что отголоски чувств и мыслей долетали до меня, но я не цеплялась за них, как раньше.

Мысленно он ощупывал меня изнутри, и теперь я чувствовала его внимание, гуляющее по связи, как непреодолимую и почему-то теплую волну. Син, наверно, читал мои мысли, а я думала о том, что хочу оказаться в умывальне, о прохладе воды, о платье, а еще о контрасте кожи и черного пола.

И эти мысли ничем не отличались для меня от мысли о том, что он вернулся.

Глава 42

Сломал (Син)

— Это не слишком жестко? — заметил Келлфер, все-таки не рискуя спорить напрямую. Он скользнул по спящей Теаре взглядом почти без выражения, потом перевел его на Сина, словно решая, стоит ли вообще произносить это вслух, и все же добавил: — Не думаю, что Лариана простила бы меня за подобное.

— Теара — не Лариана, — отрезал Син. — И времени слишком мало, чтобы убеждаться иначе.

— И что ты сделаешь, когда она поддастся?

— Ты недооцениваешь ее.

Келлфер не ответил.

Он выполнил просьбу Сина идеально, как и всегда.

.

.

Теперь это воспоминание жгло.

Син наблюдал за лисичкой, спокойно помогавшей Аринелле, и от этого спокойствия его мутило ощутимее, чем от любой ярости. Вот она придержала голову Маррала, попутно мастерски, почти бездумно растворяя запиравшие кровоток сгустки. Со стороны она выглядела почти заинтересованной. Даже действуя, как лунатик, Теара спасла бы и своего бывшего подопечного, и любого, кому требовалась помощь. Такая душа. Такой свет. Даже теперь.

Даже когда самой ее здесь уже почти не было.

Этой заинтересованности хватало лишь на то, чтобы обмануть других целителей. Но в основе лежал жуткий, совершенно чуждый ей мотив: на самом деле Теара отчаянно, почти беспомощно просила только об одном — чтобы ее не трогали и не будили. Она выглядела уставшей и почти увлеченной: время от времени отстраненно вспоминала, что от нее ждут именно этого, и тогда растягивала губы в улыбке, чуть хмурила брови, склонялась ниже над раненым — лишь бы никому ничего не объяснять.

Если станет двигаться обычно, смотреть обычно, вовремя кивать — никто не будет задавать лишних вопросов.

Связь теперь ощущалась одной сплошной, живой раной. Она саднила каждой бесчувственной мыслью, каждым поверхностным вдохом. На фоне холода даже боль, которую сама Теара не замечала, служила почти что утешением: боль означала, что лисичка жива, а не исчезла окончательно.

Ей хотелось оставаться где-то далеко, в холодной и бесчувственной глубине, откуда не вытянут ни вина, ни собственная память, ни Син. Занимать или не занимать руки — какая разница. Делать что-то полезное — хорошо. Лежать без движения — тоже хорошо. Все было одинаково.

Если бы она пыталась бежать от него, отталкивала, смотрела с ненавистью — Син бы понял. Он готовился к ярости, слезам, упрямому сопротивлению, к тому, что ее бунт придется глушить и раз за разом объяснять ей, почему он поступил так, как поступил. «Со светлыми можно говорить на языке разума, но повторять приходится по многу раз», — так говорил больше двух тысяч лет назад его первый учитель-демон.

Раньше этот подход не подводил. Со временем Теара, вероятно, должна была бы даже ощутить благодарность, что он взял все на себя, хоть и не признала бы это вслух. Та же Теа всегда любила это — даже больше, чем следовало.

Но все сложилось иначе. И чем дольше Син об этом думал, вертел в голове, не в силах прогнать образы, чем внимательнее разбирал — элемент за элементом, шаг за шагом, жест за жестом, все, что видел в Теаре с момента ее перерождения, — тем яснее понимал: иначе и не могло сложиться. Не с ней. Так почему это стало очевидно лишь сейчас⁈

.

— Я поняла тебя. Сделаю, что нужно. Не думаю, что у тебя есть повод сердиться на меня.

Теара не поднимала на него глаз. Рыжие локоны частично скрывали ее лицо, но пряталась она не нарочно — если бы пряталась, это еще походило бы на нее прежнюю. Вместо этого она машинально откинула волосы назад и замерла перед ним, как провинившаяся послушница: опустив голову, подавшись вперед плечами, послушно сложив кисти. Дышала почти ровно. Только тело все еще откликалось на его близость, чему сама Теара значения не придавала.

Этот контраст ощущался сродни воплю, хотя девушка и не думала кричать. Ей было почти спокойно.

— Ты понимаешь, почему мне пришлось казнить Алри? — спросил Син, собираясь выправить разговор, объяснить лисичке все и вернуть ей этим… хоть что-то. — Я даю тебе слово: я не проверял тебя клятвой. Это не потому, что ты провалила…

— Понимаю, — внезапно не стала спорить Теара. Даже выдавила из себя бледное, неправильное подобие улыбки. Упоминание Алри укололо ее даже сквозь эту пелену, но вместо того, чтобы вздрогнуть, она словно мысленно сделала шаг назад и, ушла еще глубже. — Ничего объяснять не нужно. Ты прав, а я слишком импульсивна. Моя импульсивность могла бы поставить под угрозу все, включая закрытие Источника, если Ингард прав и для этого понадобится мое участие. Теперь я более готова. Я бы хотела пойти помочь вернувшимся людям Улы, если ты не против.

В мыслях ее было пусто. Она просто жила — миг за мигом, — желая вновь остаться одна.

Син думал, то, что он ощутил, когда Теара приняла смерть — и он понял, что разнесет мир на осколки, лишь бы этого не допустить, — и было настоящим страхом. Та пелена онемения, мигом обернувшаяся яростью. Самоконтроль, пошедший трещинами, и новый, еще более жесткий, которым он тут же подхватил и стянул себя обратно. Привычные схемы борьбы с тем, что может поработить…

Набор максимально эффективных действий. Сжать реальность в кулак. Оценить повреждения и выстроить ее так, чтобы все снова работало, как часы. Освободить лисичку — и пусть ненавидит, бесится, кусается. Со временем и поймет, и оценит, а глупостей не натворит.

А она потухла.

Потому что дело оказалось совсем не в эффективности. И не избавление от ответственности ей было нужно. Она нуждалась в том, чтобы оставаться собой, иметь голос, нести всю свою ответственность — и решать собственную судьбу.

Он отнесся к ней не как к человеку, а как к пустой функциональной оболочке, силой установил новый порядок вещей — и теперь именно так она ощущала себя. Набор максимально эффективных действий — издевательское зеркало его собственного контроля.

Син обнимал и целовал Теару, прижимал к себе, жадно прислушиваясь к малейшему отклику, а она только молчала, даже не отстраняясь. И когда он, покрывая поцелуями ее щеки, спросил, чего она хочет, надеясь, что Теара хотя бы задумается над этим вопросом — и наорет, потребует отпустить, велит вернуть клятву, захочет позвать брата, да что угодно, лишь бы живое, ее, настоящее, — Теара только повторила: