Там, где пепел становится теплом (СИ) - Лунная Мари

Сургучная печать на благородном и кратком письме казалась каплей застывшей крови, тяжёлой и неразгаданной. Чья же кровь течёт в жилах этого младенчика?

Ленора вертела плотный лист в руках, сидя у остывающего очага, и пыталась разглядеть оттиск при скудном свете лучины. Символ был странным: переплетение линий, напоминающее то ли крылья, то ли корни деревьев, уходящие в землю, то ли когти, сжатые в кулак... Никаких букв, никаких инициалов – только этот загадочный знак, вдавленный в воск с такой силой, что бумага под ним едва не порвалась, промялась. Оттиск был неровным, как будто кто-то промахнулся мимо восковой капли, приложил печатку левее и ниже, чем следовало бы.

Марта стояла рядом и хмурилась, глядя на печать. Кухарка видела немало писем за свою жизнь – от торговых людей, от дальних родственников, от чиновников из города, – но этот символ ей был совершенно незнаком. Её пальцы, привыкшие к тесту и чугункам, беспомощно шевелились в воздухе, не решаясь коснуться чужой тайны на бумаге.

– Не припомню, дитя моё, – покачала она головой, и голос её звучал растерянно, с ноткой вины за собственное невежество. – Вроде бы герб какой-то знатный, да только чей – ума не приложу. Не наши это края, не наши знаки. Может, из дальних земель? Или вовсе иноземный? Ты бы у молочника Руда спросила, он каждый день по округе ездит, много лиц видит, много разговоров слышит. А коли он не знает, так хоть подскажет, у кого спросить.

Ленора кивнула, аккуратно складывая письмо и убирая его в карман платья. Решение у неё созрело ещё ночью, когда она лежала без сна, слушая ровное дыхание Камаля и чувствуя жар, исходивший от колыбели. Человек, оставивший ребёнка здесь с целым кошелём золота и лаконичной запиской, явно не был простым бедняком. Даже если бедняк мог бы украсть монеты, срезать мошну у кого-то, то он точно бы не смог написать письмо... Значит, это кто-то из знатных людей. И у него были причины отказаться от сына. Причины, которые могли быть опаснее зимней стужи и бедности приюта, иначе в чём смысл отправлять его сюда?

Если Ленора в самом деле хотела защитить Камаля, ей нужно было понять эти причины, какими бы страшными они ни оказались.

Утро выдалось ясным и морозным, да таким, что воздух звенел, как натянутая струна на лютне. Солнце блестело на снегу, слепя глаза, и каждое движение давалось с трудом. Ленора укуталась в самый тёплый платок, натянула валенки поверх шерстяных кусачих носков, и вышла со двора, оставив Марту присматривать за детьми. Дорога до деревни заняла не больше получаса – тропинка была утоптана, и идти по ней было легче, чем пробираться через сугробы к лесу, но холод всё равно пробирался под одежду, напоминая о том, что зима здесь хозяйка.

Молочник Руд как раз разгружал бидоны у дома старосты, когда Ленора подошла к нему. Мужик-молочник, добродушный, с румяным лицом и негасимой улыбкой в уголках губ, пах парным молоком и лошадьми. Увидев смотрительницу приюта, он снял шапку и поклонился, его парное дыхание заклубилось белым облаком.

– Здравствуй, Ленора! – приветствовал он её, и голос его был громким, раскатистым, привыкшим перекрикивать скрип колёс и мычание коров. – За молоком пришла? Или новости какие? Вижу, лицо у тебя озабоченное, не к добру это.

Ленора достала письмо и показала ему печать, надеясь, что его обширные знакомства помогут пролить свет на тайну. Руд взял лист в свои большие, натруженные руки, повертел его, прищурился, и улыбка медленно сползла с его лица, уступая место искреннему недоумению.

– Ну-у… – протянул он, почёсывая затылок. – Видел я всякие знаки, Ленора. И купеческие, и дворянские, и даже один раз королевскую грамоту держал, когда в город ездил. Веришь, нет ли? Но это… Нет, не знаю. Совсем не знаю. И не видел никогда.

Он вернул письмо с осторожностью, словно боялся испортить или оскорбить невидимого владельца.

– Может, Илим знает? – предложил он после паузы, явно желая помочь, но не имея возможности. – Он же плотник, с деревом работает, а на дереве всякие клейма бывают. Или к Грюне сходи, она чем только не торгует, может, видела такой знак на мешках с заморскими снадобьями. Прости, Ленора, ничем не могу помочь. Знак-то красивый, да только чужой совсем...

Ленора поблагодарила его, чувствуя, как надежда тает, подобно снежинке на горячей ладони. Ай, ладно уж, тает! Руд был человеком мира сего, практичным и земным, и тайны, выходящие за пределы его повседневного опыта, были ему недоступны. Правда что, ей бы с другими побеседовать, расспросить.

Она направилась к мастерской старого плотника Илима, которая стояла на посредм деревни, источая запах свежей стружки и смолы.

Илим работал во дворе в одной рубахе, несмотря на мороз, обтёсывая брёвна для нового крыльца. Его руки, покрытые мозолями и шрамами, двигались безошибочно и чётко, а седая борода была припорошена древесной пылью. Увидев Ленору, он отложил топор и вытер руки о штаны, его взгляд был внимательным и спокойным, как у человека, привыкшего иметь дело с материалом, который не терпит суеты.

– Здравствуй, здравствуй, – произнёс он, и голос его был низким, размеренным, как стук молотка по дереву. – Нужда ль чего? Или просто проведать зашла, за малого извиниться?

– Что он сделал снова? – Ленора нахмурилась было, но Илим только рассмеялся, и борода его затряслась.

– Шуткую, матушка, не серчай!

Фу, напугал... Ленора снова показала письмо. Илим взял его, поднёс ближе к глазам, и его пальцы, чувствительные к любой неровности, ощупали край печати. Он долго молчал, изучая символ, и в этом молчании читалось уважение к чужой тайне, которое было свойственно мастерам его ремесла.

– Красивая работа, – сказал он наконец, возвращая письмо. – Воск хороший, не крошится, был бы у нас ювелир – зубом бы с цедульки твоей воск этот скусил. А знака не знаю я.

Он помолчал, глядя на неё с отцовской заботой, и добавил:

– Ступай к бабке Грюне. Она старше меня, память у неё долгая, что день летом. Если кто в деревне и знает этот знак, так только она. Или Тарина, да та на отшибе живёт, и разговоры с ней… – плотник выразительно плюнул трижды через плечо. – Грюна – первое дело. Лишнего не скажет, а нужное не утаит. Ступай, ступай, покуда не примёрзла.

Ленора поблагодарила его, чувствуя, как круг сужается. Ни молочник, ни плотник, не могли дать ответ, и все дороги вели к тем, кто помнил старину, кто жил на границе между миром людей и миром, о котором предпочитали не говорить вслух... Она купила у Илима небольшую деревянную ложку для Камаля – мальчик уже начинал интересоваться предметами, и ему нужна была своя вещь, – и направилась к лавке Грюны, последнему рубежу перед тем, как шагнуть в неизвестность.

Старая лавочница сидела за прилавком, перебирая сухие коренья и мелкие деревянные фигурки, и её морщинистое лицо осветилось улыбкой, когда Ленора переступила порог. Запах сушёных трав и мёда окутал смотрительницу, напоминая о лете и тепле, и на мгновение ей захотелось остаться здесь, в этом безопасном мире запахов и простых истин.

– А, Ленорушка! – приветствовала её Грюна, откладывая корешок в сторону. – За травами пришла? Аль за советом? Вижу по глазам, что не за покупкой.Грюна любила приютских почти как родных, и Ленору всегда привечала с большой охотой. Да, от них обычно было больше разорения, чем проку – но как она могла отпустить ребёнка без сладкого корешка или без какой-нибудь яркой пуговицы вместо игрушки?

Ленора достала письмо и положила его на прилавок, указывая на печать.

– Бабушка Грюна, знаешь, что это?

Грюна наклонилась, прищурилась, и её пальцы, узловатые и сильные, коснулись воска. Улыбка медленно сползла с её лица, уступая месту выражению, которое Ленора не могла сразу определить – то ли страх, то ли уважение, то ли оба чувства вместе, смешанные в непропорциональной пропорции.

– Знак Лорда-с-Холмов, – прошептала Грюна, и голос её стал тише, словно она боялась, что стены лавки могут услышать и передать дальше. – Давно я его не видала. Лет двадцать, а то и тридцать. Никто из наших его не помнит, кроме меня да Тарины.