Там, где пепел становится теплом (СИ) - Лунная Мари

Глава 5. Сквозь снег

Глава 5. Сквозь снег

Ночь в Доме Очага выдалась тревожной, наполненной шёпотом и невысказанными страхами, которые гуще любого тумана обволакивали старые стены. Ленора сидела на кухне за грубым деревянным столом, сцепив пальцы в замок, и смотрела на Марту, которая с остервенением терла чугунный котел тряпкой, словно пытаясь стереть с него саму реальность предстоящего расставания. Огонь в печи уже догорал, оставляя лишь тлеющие угли, отбрасывающие на лица женщин пляшущие тени.

– Марта, послушай меня, – начала Ленора тихо, но настойчиво, стараясь поймать взгляд кухарки. – Ты должна понять. Если этот лорд действительно существует, если он отец Камаля, то мы не можем просто ждать. Что, если его проклятие опасно для ребёнка? Что, если золото в кошеле – это плата за молчание, а не забота? Я не могу рисковать детьми, не зная правды.

Марта резко обернулась, её лицо было красным от жара печи и сдерживаемых эмоций. Тряпка полетела в угол, ударившись о стену с глухим стуком.

– Да что ты всё заладила про этого лорда да проклятия! – голос её сорвался на хриплый крик, в котором смешались гнев и отчаяние. – Зима на дворе, Ленора! Снега по пояс, волки рыщут, а ты собралась пешком через холмы к какому-то мифическому чудовищу! А если не вернёшься? Кто станет договариваться с мельником, когда мука кончится? Нэла хоть и умница, но она ещё дитя, ей нельзя такую ношу на плечи класть!

Ленора молчала, давая подруге выплеснуть боль. Она знала, что за этими грубыми словами скрывается любовь, которую Марта привыкла прятать за ворчанием и хозяйственной суетой. Для кухарки Ленора была не просто смотрительницей приюта – она стала дочерью, которой у неё никогда не было, единственным родным человеком в этом мире.

– А если ты не вернёшься? – спросила Марта наконец, и вопрос прозвучал так тихо, что Ленора едва расслышала его. – Что будет с Домом Очага? С детьми? Со мной?

Ленора почувствовала, как сердце сжалось от боли. Этот вопрос мучил её больше всего. Она знала, что Марта справится. Кухарка была сильной, мудрой женщиной, которая вырастила не одно поколение сирот. Нэла поможет ей, возьмёт на себя часть забот. Тобиас будет чинить дом, Лу – развлекать младших, Фира – рисовать и молчать, создавая уют своим присутствием. Они выживут. Они всегда выживали. Но мысль о том, что она может не увидеть их снова, что её место займёт пустота, была невыносимой.

– Вы справитесь, – сказала Ленора, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Ты справишься, Марта. Ты сильнее меня. Ты знаешь, как варить суп из ничего, как штопать дыры в душе и в одежде. Нэла станет тебе правой рукой. Дети будут слушаться тебя, потому что любят и уважают. А я… я вернусь. Обещаю.

Марта резко встала, стул скрипнул по полу, нарушая тишину.

– Не давай обещаний, которые не можешь выполнить! – рявкнула она, и в её голосе прорвалась грубость, за которой скрывалась паника. – Не смей! Ты идёшь в пасть зверю, Ленора! В пасть! И если ты не вернёшься, я… я…

Она замолчала, отвернувшись к окну. Плечи её затряслись, и Ленора увидела, как кухарка украдкой смахнула слезу тыльной стороной ладони. Это был редкий момент слабости для женщины, которая привыкла быть опорой для всех. Ленора хотела подойти, обнять её, сказать что-то утешительное, но знала, что Марта не примет жалости сейчас. Ей нужно было выплеснуть свой страх, свою злость на ситуацию, на судьбу, на этого проклятого лорда, который нарушил их покой.

– Иди спать, – буркнула Марта, не оборачиваясь.

Она не договорила, махнув рукой, и вытолкала Ленору из кухни, хлопнув дверью так, что посуда на полках звякнула. Ленора слышала, как шаги Марты остановились, и знала: та сейчас стоит прямо двери, украдкой смахивая слезу рукавом, чтобы никто не увидел её слабости. Грубость была её щитом, способом не развалиться от страха перед неизвестностью.

За стеной, в спальне детей, тоже не спали. Тишина там была обманчивой – Ленора знала каждый звук этого дома, каждое дыхание своих воспитанников.

За тонкой перегородкой, отделявшей комнату Леноры от общей спальни детей, слышался шёпот. Голоса были тихими, прерывистыми, но Ленора, привыкшая слышать каждый звук в доме, различила их сразу.

– Она уходит… – шептал Лу, и в его голосе звучал испуг. – Совсем уходит?

– Нет, дурак, – отвечал Тобиас, и его голос был резким, но в нём сквозила та же тревога. – Она идёт искать отца Камаля. Чтобы тот забрал его обратно.

– А если не заберёт? – спрашивала Нэла, и её шёпот был полон решимости. – Тогда она вернётся. Она обещала.

– Обещания ничего не значат, когда речь идёт о драконах, – мрачно заметил Тобиас. – Мой приёмный отец тоже обещал, что не выгонит меня, если я буду хорошо работать. А потом выгнал, потому что ему стало тяжело кормить лишний рот.

– Ленора не такая! – возразила Нэла горячо. – Она нас любит. Она никогда нас не бросит.

– Любит, – согласился Тобиас после паузы. – Поэтому и идёт. Чтобы убедиться, что мы в безопасности. А мы просили?

Фира молчала, но Ленора слышала её тихое посапывание и шелест бумаги – девочка, скорее всего, рисовала, пытаясь запечатлеть этот момент, свои страхи и надежды.

Ленора закрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Эти дети были её сердцем, её смыслом. И ради них она готова была пройти через ад, если потребуется.

Рассвет едва тронул небо серым светом, когда Ленора спустилась на кухню. Дом ещё спал, погружённый в ту особенную предрассветную тишину, когда даже ветер за окном кажется затаившим дыхание. Ленора, крадучись, вышла на кухню, и остановилась, в непонимании глядя на стол.

Небольшой узелок, аккуратно завязанный чистой тряпицей, лежал рядом с кружкой остывшего чая. Ленора развернула его и обнаружила внутри две ржаные лепёшки, ещё тёплые, пахнущие дымком и любовью. Рядом лежал маленький мешочек с вяленой клюквой – кислой, полезной, способной поддержать силы в дороге. И два кусочка сала, завёрнутых в пергамент. Это был королевский обед для путника в зимнюю стужу, и Ленора знала, сколько усилий стоило Марте приготовить это, экономя каждую крошку для детей.

Рядом с узелком лежали шерстяные носки, самые толстые и тёплые, которые Марта вязала долгими вечерами, и её собственный платок, который кухарка обычно повязывала на пояс, чтобы не застудить поясницу. Платок был старым, потёртым, но таким родным, таким знакомым по запаху Марты – запаху теста, трав и дома.

Ленора прижала платок к лицу, вдыхая этот запах, и почувствовала, как слёзы снова навернулись на глаза. Марта не пришла попрощаться, но её забота говорила громче любого её ворчания. Она отпускала Ленору, благословляя её на путь, и давала ей частичку своего тепла, чтобы та не замёрзла в дороге.

Но самым трогательным подарком оказался рисунок, лежащий под узелком.

Это точно была работа Фиры... и немножко остальных. На листе бумаги, пожелтевшем от времени, углём был изображён Дом Очага. Окна светились тёплым жёлтым цветом, из трубы вился дымок. Перед домом стояла Ленора, улыбающаяся, окружённая детьми. Нэла держала её за руку, Тобиас стоял чуть поодаль, но смотрел на неё с уважением, Лу прыгал рядом, а Фира рисовала что-то у ног Леноры. А над ними всеми, порхая в воздухе, летел маленький Камаль. У него были большие, расправленные крылья, похожие на крылья бабочки или ангела, и он улыбался, глядя на Ленору.

Над головой женщины сияло солнце, нарисованное жирными жёлтыми штрихами, а внизу, детским почерком Нэлы, было написано одно слово: «Возвращайся».

Улыбка тронула губы Леноры, несмотря на ком в горле. Она прижала рисунок к груди, чувствуя тепло детской любви, которое грело сильнее любого очага. Эти дети верили в неё так, как могут верить только те, кому некого больше любить. И эта вера была тем якорем, который не даст ей потеряться в снегах и сомнениях.

Сборы были быстрыми и молчаливыми. Ленора надела шерстяные носки Марты, повязала её платок поверх платья, спрятав концы за пояс. Узелок с едой ушёл в заплечную суму из грубой мешковины, туда же легло письмо с сургучной печатью и кошель с золотом. Из всего богатства, оставленного неизвестным отцом, она взяла только две золотые монеты, положив их в жестяную банку на полке у Марты – чтобы дети могли купить молока или зерна, если её отсутствие затянется.