Там, где пепел становится теплом (СИ) - Лунная Мари

Своих детей у Леноры не было. Однажды довелось ей встретить человека, с которым она счастлива была бы прожить жизнь – ладным мужиком был Пабель, сильным, крепким, души в ней не чаял да на руках носил. И матушка его, Марта-кухарка, её полюбила как родную. Только не судьба Леноре с Пабелем было жить счастливо, сгинул он, лихой и удалой, зимой в лесу – остались Ленора с Мартой вдвоём, переживать горе своё… Марта уж помирать собралась, и кто знает, померла бы в самом деле или нет, не приведи Ленора одним вечером с собой девчонку, испуганную, замёрзшую. Сбежала от брака своего, говорит, из соседней деревни шла, приютил бы кто хоть на ночь… Дрогнуло у Леноры сердце, привела она домой девчонку – а там и Марта разохалась, разворчалась, на кухню поковыляла, похлёбку запарила… Первой та девчонка была из многих детей, что через их руки прошли, Леноры да Марты.

Теперь уж самой Леноре как Марте тогда – а всё неймётся. Но дав один раз слово, нужно его держать. Вот и держала Ленора, слово держала – и детей своих, которые никому больше нужны не были.

Сквозь воспоминания Леноры пробился слабый, оранжевый отблеск. Огонь неужто? Живой, настоящий огонь! Ленора рванулась вперёд, раздирая рукавицей колючие ветки ельника, ощущая царапины на лице. Свет разрастался, превращаясь в тёплое пятно на фоне синих сумерек, обещая спасение и передышку.

Деревенька оказалась крошечной, всего с десяток изб, вросших в землю по самые крыши. Снег на них лежал тяжёлыми шапками, делая жилища похожими на спящих зверей. Ленора подошла к крайнему дому, откуда сочился тот самый манящий свет, и постучала в тяжёлую дверь.

Засов отодвинулся с протяжным скрипом. На пороге стояла старуха с лицом, таким морщинистым, словно не лицо это было вовсе, а кора старого дуба. Глаза её, выцветшие и мутные, смотрели проницательно, оценивая гостью за долю секунды.

– Заходи, коли не привидение, – просипела она, отступая вглубь тёплой, пахнущей травами горницы. – Нынче по лесу всякое бродит, человеческий облик принимает.

Ленора переступила порог, жар печи ударил в лицо, заставив зажмуриться от внезапных слёз с холода. Изба была увешана пучками сухих растений, на лавках лежали выделанные овчинки, в углу в печи тихо потрескивали поленья, разбрасывая по стенам пляшущие тени. Хозяйка, назвавшаяся Агнией, молча указала на скамью у огня и поставила на стол глиняную кружку с горячим взваром.

– Пей. Мелисса, чабрец, кора ивы. Кровь разгонит, кости прогреет, выстудит страх из нутра.

Ленора обхватила кружку ладонями, чувствуя, жизнь возвращается в окоченевшие пальцы. Взвар оказался горьким, но удивительно живительным, разливаясь по телу приятным теплом.

– К Холмам пробираешься, – констатировала Агния, усаживаясь напротив и начиная прясть шерсть. Веретено в её руках запело тихую, монотонную песню. – Видно по глазам. Только глупые да отчаянные смотрят в ту сторону зимой, когда духи земли спят, а снежная шушера беснуется.

– Мне нужно найти лорда этого замка, – призналась Ленора, понимая, скрывать цель перед такой женщиной бессмысленно. – Он оставил мне… сына.

Веретено замерло. Агния подняла голову, и в её мутных глазах мелькнул неподдельный ужас, смешанный с глубокой жалостью.

– Сына? Дракон оставил тебе дитя? Ох, горе тебе, бедная птаха.

Старуха перекрестилась медленным, размашистым движением, шепча что-то себе под нос.

– Лорд тот проклят. Давно это было, ещё мать моя молодухой была, косы до пят носила. Говорили, он связался с тёмными силами, чтобы спасти свои земли от мора, да цена оказалась высока. Человеческая плоть не выдержала огня, что поселился в его крови. Он сошёл с ума, говорят. Заперся в каменных стенах и превратился в чудовище. Чешуйчатое, крылатое, слепое от ярости и боли. Никто из смельчаков, ходивших к замку, не вернулся. Те, кто вернулся, языков лишились от ужаса, лишь мычат да на луну воют.

Ленора слушала, и холод, от которого она только что согрелась, начинал пробираться изнутри, сковывая грудную клетку. Чешуя. Огонь в крови. Слепота от ярости. Слишком уж это походило на правду, на странную, обжигающую правду, которую она держала в руках в виде письма и кошелька. Вспомнились крошечные чешуйки на затылке Камаля, его неестественный жар, золотые вспышки в тёмных глазах.

– Он не чудовище, – тихо, твёрдо произнесла Ленора, глядя в пляшущие языки пламени. – Чудовища не оставляют детей с золотом и просьбой о заботе. Чудовища просто убивают, не ведая сомнений.

Агния тяжело вздохнула, снова запуская веретено, нить шерстяная тянулась тонко и ровно.

– Твоя вера, дитя, крепче стали. Сталь в драконьем пламени плавится, капает на землю слезами. Спи. Утро вечера мудренее, да и путь тебе предстоит не из лёгких, коли решилась ты бросить вызов самому огню.

Старуха позволила путнице заночевать у неё, на лавке. Ленора не была избалована: лавка лучше леса! Вытянувшись да накрывшись одной из овчинок, она поблагодарила Агнию и придремала, смежив глаза.

Сон пришёл рваный, тревожный. Леноре снились золотые глаза, смотрящие из темноты, огромные чёрные крылья, накрывающие Дом Очага, и голос Марты, зовущий её домой сквозь метель. От страха она проснулась задолго до рассвета, когда за окном ещё царила неясная серая муть, над которой слабо мерцало звёздами.

Агния уже не спала, сидела у окна, глядя на звёзды, подмигивающие в морозной взвеси.

– Иди, – сказала она, не оборачиваясь, голос её звучал сухо и спокойно. – Дорога сама тебя выведет, коли сердце чистое. Только помни: в замке не смотри в глаза тому, кто сидит во тьме. Тьма обманчива, она показывает то, чего ты боишься больше всего на свете.

Ленора собрала суму, низко поклонилась старухе и вышла в морозный предрассветный воздух. Звёзды бледнели, уступая место серому, холодному свету. Страх, посеянный рассказами Агнии, никуда не делся, он жил где-то под сердцем, холодным камнем, тянущим вниз. Решимость, однако, оказалась крепче страха, выкованной годами заботы о тех, кто слабее.

Она поправила платок, вдохнула полной грудью колючий воздух и шагнула в снег, оставляя позади последнюю деревню на своём пути. Впереди, скрытые туманом, ждали Холмы, хранящие тайну, способную разрушить или спасти её маленький, хрупкий мир.

Глава 7. Замок в тумане

Глава 7. Замок в тумане

Подъём на первый холм оказался испытанием, к которому Ленора совершенно не была готова. Снег здесь лежал совсем иначе, превратившись из мягкого пухового одеяла долины в жёсткий, обледенелый панцирь, скрывающий коварные камни и переплетения мёртвых корней. Каждый шаг требовал огромных усилий. Валенки предательски скользили по насту, заставляя её балансировать, широко расставляя руки и ловя ускользающее равновесие. Заплечная сума давила на плечи, словно в неё положили не две лепёшки и пару золотых монет, а целую гору тяжёлых, неотёсанных булыжников.

«Только бы валенки не скользили, только бы не рухнуть, а то костей не соберу своих», – шептала Ленора себе под нос, впиваясь взглядом в очередной сугроб, казавшийся непроходимой преградой.

Мысли о детях стали её единственным спасением в этом белом аду. Ленора представляла, что сейчас происходит в тёплом, уютном Доме Очага. Марта, наверное, уже растопила печь и варит овсянку, ворча на Тобиаса за то, что тот снова разбросал дрова у порога, пытаясь доказать свою взрослость. Нэла заботливо заплетает косу Фире, а Лу пытается накормить Камаля деревянной ложкой, рассказывая ему очередную небылицу про зелёных драконов. Эта живая, яркая картина грела даже лучше шерстяного платка, связанного заботливыми руками. Ради этого домашнего тепла, ради смеха и тихого посапывания малышей стоило терпеть боль в икрах и жжение в лёгких.

«Марта сейчас, наверное, ругается, что я её не послушалась. А Нэла, бедная, пытается успокоить Лу, который наверняка уже понял, что я ушла далеко и неизвестно, когда вернусь», – мелькнуло в голове, когда порыв ледяного ветра едва не сбил её с ног, забрасывая за шиворот колючую снежную крупу.