Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория

Невольно Крутояр улыбнулся. Норманны днями напролёт любили расхвалить своё бескрайнее, бездонное и незамерзающее море.

— Передашь от меня привет отцу. Скажи, что вскоре станет дедом.

Горячая благодарность вспыхнула в груди Крутояра. Так легко конунг показал, что не верит в молву о том, что князь сгинул в Степи. Он с трудом сдержался, чтобы не поблагодарить Харальда, и лишь кивнул.

— Передам. Князь огорчится, когда узнает, что не застал тебя.

Конунг кривовато хмыкнул. То, что они не ладили с отцом жены, знали все. Но он тоже промолчал.

— Если Один будет нам благоволить, привезу повидаться будущим летом Ярлфрид, — пообещал он.

— Матушка будет рада.

После Велесовой ночи минуло всего два дня, когда драккары конунга Харальда покинули Ладогу, спеша домой, в далёкую и холодную северную страну. А спустя ещё через три дня в ладожский терем прибыли гонцы.

И привезли самые разные вести.

И главной была весть из заставы на самой дальней границе княжества: князь Ярослав возвращается домой.

Бедолаге-гонцу сперва не поверили, воительница Чеслава чуть душу из него не вытрясла, пока не вмешался Крутояр. Всё допытывалась, не тать ли он, не подослал ли его кто-то, не солгал ли.

Княжич и сам не сразу поверил. Слишком уж неожиданно, из ниоткуда появился в тереме гонец. Словно злой морок. Седмицы не прошло после Велесовой ночи, когда чуть ли не каждый первый мыслил увидеть среди мёртвых князя, о котором не было вестей множество седмиц кряду, как в один миг явился гонец с добрыми вестями.

То, что произошло с ним в гостях у хлебосольного наместника Велемира, отучило Крутояра верить кому-либо на слово. Он как мыслил: обрадуется нынче, велит собирать людей, чтобы ехать встречать князя, оставит терем без защиты, и тотчас нападут враги, что не дремлют.

Но у гонца был с собой кинжал князя, который узнали и Крутояр, и воительница Чеслава с сотником Гораздом. И тот поклялся на обереге Громовержца-Перуна, что не лжёт. Тогда ему поверили, но у княжича на сердце скреблась тревога. А ну как кинжала отец на поле боя лишился?

— Ты останешься в тереме, Чеслава, — сказал Крутояр, когда выпроводили ошалевшего гонца из гридницы под присмотр справных кметей. — Отца встречать поеду с дядькой Гораздом, и матушке ничего говорить не станем. Никому не станем. Вдруг — ловушка.

— Коли ловушка, то ты не должен ехать, — справедливо возразил сотник, и воительница согласно кивнула.

— Должен, — упрямо насупился княжич.

И отговорить его ни у кого не получилось.

— Едва ли ловушка, — вздохнул под конец сотник Горазд. — Я помню этого паренька, встречал его, когда объезжал дальние заставы. Уж под самым носом врага мы бы не упустили, так близко к границам княжества они не подобрались бы.

— Коли не ловушка, стало быть, что-то случилось. Иначе к чему засылать гонца? Отец бы вернулся в терем, и делу конец, — ещё хлеще нахмурился Крутояр. — Потому и матери раньше срока говорить ничего не стану. Ни к чему бередить.

На том и порешили.

Утаить что-то в тереме было нелегко, повсюду чужие уши: чернавки, холопы, кмети, отроки, боярские дочери и жены, которых привечала княгиня, дети...

Но о том, какие вести пришли с дальней заставы, знало только четверо: княжич, воительница Чеслава, сотник Горазд и сам несчастный гонец. Из них никто болтать не стал, и потому уже на другой день, отговорившись, что отправится встречать Вечеслава, который со дня на день должен был воротиться на Ладогу, Крутояр покинул терем, прихватив для надёжности вместе с гонцом отряд из дюжины человек. В него, как условились, вошла Чеслава.

Лгать матери в глаза было совестно, но, видя, как та тревожилась из-за мужа, сказать правду он не решился.

Ещё никогда прежде Крутояр так не торопился. Едва сдерживал себя, чтобы не загонять понапрасну лошадей. Ладожское княжество раскинулось далеко, до окраин не меньше седмицы в пути, по хорошей погоде и дороге. Осенью же, когда дожди размывали землю, а ночной морозец превращал её в замёрзшие, жёсткие ухабины, можно было и за две не управиться.

Но им повезло: за всё время дождь не пошёл ни разу. Светило по-осеннему яркое солнце, подёрнутые тонким льдом лужицы хрустко потрескивали под копытами лошадей. Они выдвигались в путь задолго до рассвета и останавливались уже после заката, когда на землю опускалась темнота. Ночевали в поселениях, которые проезжали по дороге, и старейшины только почёсывали седобородые подбородки, нежданно-негаданно встречая княжича.

На шестое утро в пути вернувшийся из дозора сотник Горазд сказал, что заметил вдалеке ладожское войско. Голос его срывался и дрожал. Той ночью они не останавливались на постой в поселении, а разбили небольшой лагерь недалеко от тракта, в пролеске.

Выслушав дядьку Горазда, Крутояр велел тотчас собираться, и вскоре уже гнал лошадей, позабыв обо всём. В голосе упрямо билась мысль: что-то неладно. Иначе никогда не стал бы отец возвращаться на Ладогу... так.

От сердца княжича немного отлегло, когда его отряд приблизился к войску, и он увидел знакомые лица. Дружина не казалась истрёпанной и побитой. Кто-то был ранен, ехал с замотанной головой и перевязями на руках; на щитах прибавилось отметин от стрел и косых ударов, но воины не выглядели так, словно угодили в лютую сечу и едва одержали в ней вверх.

Он мчался сквозь неровный строй, и повсюду его сопровождали взгляды, но сам Крутояр высматривал лишь одно лицо. Заметив двух отцовских ближников, княжич повернул к ним. Конь рвался под ним, возбуждённо хрипел и бил копытами, чувствуя тревогу седока. Подле воевод ехал и младший брат Мстислав.

В груди перехватила боль, которая показалась Крутояру хлеще удара вражеского меча, когда он разглядел отца.

Князь Ярослав был плох. Он едва держался в седле, покачивался из стороны в сторону при каждом толчке, а ведь его жеребец шагал смирно. Сперва княжичу помстилось, тот и вовсе был без сознания, но затем они встретились взглядами, и Крутояр подивился, каким постаревшим, уставшим и болезненным выглядел князь.

— Яр! — окликнув, младший брат бросился к княжичу, и, поравнявшись, они крепко обнялись.

— Сын... — даже голос отца звучал чуждо.

Как после долгой хвори али страшного ранения.

— Отец!

У Крутояра пересохло в горле, и больше на ум не приходило ничего путного. Он подъехал к князю и перехватил поводья его жеребца и подивился, когда ощутил на плече крепкую хватку. Что бы с ним не стряслось, а силу свою Ярослав Мстиславич не растерял.

Княжич вцепился в его руку, как в далёком детстве, когда отец был для него незыблемой опорой, глыбой, центром маленького мирка. Сердце колотилось о грудную клетку, грозясь выломать рёбра изнутри. Он не видел, но в глазах горел лихорадочный, безумный огонь, взгляд скакал с одного на другое. Он то всматривался в лицо князя, подмечая малейшие перемены, то цеплялся за край повязки, что показывался из-под рубахи да плаща.

Слова по-прежнему не находилось. Их просто не было. Не существовало слов, которые выразили бы то, что творилось в груди, и потому Крутояр молчал.

— Княже! — к ним, наконец, поспел сотник Горазд. — Слава Перуну! Жив!

На Ярослава Мстиславича он смотрел такими же безумными глазами, как и княжич.

— Останавливайте войско, — с трудом разлепив губы, велел князь, и воеводы донесли его приказ до дружины.

Крутояр выскочил из седла и придержал жеребца, пока спешивался отец. Ярослав осел на землю тяжёлым грузом, но смог удержаться на ногах. Княжич дёрнулся к нему, чтобы поддержать, и застыл на месте, когда тот не отмахнулся от протянутых рук и дал себя подхватить. Позволил помочь.

— Ставьте лагерь, — сказал князь, шагнув вперёд и по-прежнему опираясь на локоть старшего сына.

Крутояр переглянулся с сотником Гораздом и прочёл в его глазах такое же удивление, как в своих. За братом, не отставая ни на шаг, шёл младший княжич Мстислав.

— Что приключилось? — торопливым шёпотом спросил старший.