Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория

— Тот, кто меня травил, тоже с ними был, но он уже ничего не расскажет.

Княжич поднял взгляд. Он хотел спросить, как же отец выжил, но отчего-то не решался. У него и так по хребту бегали ледяные мурашки, стоило подумать об отраве. Могло ведь и младшего братишку задеть.

Вторя мыслям сына, князь сказал.

— Пришлось затаиться. Пока татя изловили, немало времени утекло. Я выжидал, не хотел рубить с плеча.

— И ел отраву?

— Ел. Куда деваться.

— Кем он был, отец? Кто тебя травил?

Ярослав покачал головой, словно говорить было больно.

— Десятник, Добрятой звали.

Крутояр рассмеялся бы, если бы не было так горько.

— Уже потом узнал, что тот водил дружбу с Велемиром. В нём я крепко ошибся, — князь надсадно вздохнул. — А ты за это поплатился.

— Не говори так, — порывисто сказал княжич. — Что было, то было.

На лице Ярослава появилась редкая для него улыбка.

— Какие мудрые речи ведёт мой сын.

Он потянулся за кувшином с квасом, и Крутояр, упреждая, плеснул ему и себе тёмной жидкости, и по горнице разлетелся крепкий хлебный дух.

— Совсем худо стало мне седмицы через три, как покинули терем. Тогда-то дозорные донесли, что распоясавшиеся хазары забрались далеко от границ каганата*, словно почуяли слабость. Словно им кто-то шепнул, что ладожское войско станет лёгкой добычей. На подмогу пришёл черноводский князь, на его заставе я и отлёживался. В терем нельзя было соваться. Никто не должен был знать, жив я или мёртв.

Прозвучало жёстко, даже жестоко. Седмицы тягостного ожидания, когда никто на Ладоге не получал от князя вестей; уходившие и не возвращавшиеся гонцы; слёзы и страх княгини; осиротевшая дружина и терем...

Крутояр не считал себя вправе судить отца. Сперва следовало обуть его сапоги и проделать его путь. Он представил беспомощность князя, его бессилие. Не мочь вернуться домой и знать при этом, что княжеству, терему и семье грозит опасность, что грядёт буря, которую не выйдет остановить...

Он повёл плечами и с усилием сглотнул. Одно княжич знал наверняка: не приведи Перун оказаться однажды перед таким выбором.

Они проговорили до глубокой ночи, несмотря на усталость. Крутояр рассказал про травницу Мстиславу, которая пряталась в глуши от новоградского сотника, как она выхаживала его, как дважды спасла жизнь, и что приключилось потом. Как Вячко вытащил его из-под стрелы на охоте и принёс к ней в избу, как лесом они пробирались к Новому граду, уходя от погони, и как она всё же их настигла. Как нежданно-негаданно повстречали дядьку Стемида, разыскивавшего их. Как раскрутили ниточку заговора, и она привела к сотнику Станимиру, как против него выступила Мстислава, а обезумевшая толпа подпирала частокол терема в Ладожском конце, и как потом Вечеслав вышел на Божий суд и победил, и Перун послал им конунга Харальда, благодаря которому удалось отбить терем.

— Я сказал, что Ладога у него в долгу, — выдохшись, закончил Крутояр и вопросительно посмотрел на задумчивого князя.

— Ты верно сказал, — кивнул тот и недобро оскалился, выслушав про мытарства сына. — Четыре зимы назад я худо рассудил с Новым градом. Нынче мы это поправим.

Княжий кметь VI

Дома было... непривычно.

Вечеслав думал это потому, что ушёл он одним человеком, а вернулся — совсем другим. Он малость припозднился и не застал большой пир в честь возвращения Ярослава Мстиславича. Приехал к его отголоскам: городище радостно гудело седмицу кряду.

Он едва успел перекусить с дороги да повидать мать в избе, как из терема за ним прибыл отрок: звал князь.

Вечеслав ведь вернулся не один, вместе с ним снаряжённый наместником Стемидом отряд привёз и Станимира... Всю дорогу сотник провёл в верёвках, а Вячко старался обходить его десятой дорогой и даже взгляда случайного на него не бросать, потому что знал, что не стерпит и сорвётся.

Лучше не будить лихо, пока тихо. Потому за седмицу в пути он ни разу сотника Станимира не видел, и под стражу князя его передали без Вечеслава.

До Карачуна оставалось три седмицы. Стало быть, на Ладоге он пробудет недолго, но многое следовало успеть. Поведать матери о Мстиславе... И князю Ярославу, чтобы отпустил в Новый град. И Вячко не мог сказать, какой разговор будет тяжелее.

Целый день валил снег, и княжеское подворье утопало в пушистом белоснежном покрове.

— Десятник! — окликнул его звонкий, знакомый голос, стоило войти в ворота.

Вечеслав обошёл терем и остановился: на утоптанной площадке дружинники устроили потеху. Крутояр, босой и раздетый до порток, размахивал притуплённым мечом, его кожа пылала от холода, по телу расползались красные пятна от снега, которые он обтирался. Напротив, ухмыляясь, стоял сотник Горазд — как положено мудрому мужу — в рубахе.

Вокруг гудели гридни, хохотали, кто-то азартно хлопал ладонями по рукояти меча.

— Давай со мной против дядьки Горазда! — выкрикнул Крутояр, блестя глазами, в которых горел озорной огонь.

— Нечестно бой ведёшь, княжич, — притворно укорил его сотник. — Двое на одного? Чеслава, выходи!

Воительница улыбнулась, но покачала головой: руку она носила в повязке, как бывает после тяжёлого ранения.

— Я с тобой выйду, — отозвался кто-то из гридней, и Вечеслав вздохнул.

Делать было нечего: пришлось снимать плащ, скидывать тёплую безрукавку и рубаху и браться за меч. Тотчас по коже полоснул мороз. Телу стало холодно аж до дрожи, но уже вскоре по жилам вместо крови потёк жар, а в груди разгорелся огонь, согревавший лучше тёплой одежды.

Снег хрустнул под ногами, и они сошлись. Сталь со сталью звякнула звонко и весело, под дружный хохот и выкрики гридней. Никто здесь не думал о настоящей сече — лишь о том, чтобы помериться силой да согреться в зимний день. Подворье на миг ожило так, будто не было ни тревог, ни бед, а лишь озорствовавшие дружинники, вздумавшие поразвлечься.

Потеха длилась недолго, и когда разгорячённые мужчины, алые от морозца, остановились, к ним уже спешили из терема чернавки с деревянными ковшами и дымящимися глиняными кружками. Над ними поднимался ароматный пар: сбитень с мёдом и травами.

Вечеслав вскинул голову: наблюдая за их забавой, на крыльце стояла и улыбалась княгиня.

Смех гулко перекатывался по подворью, морозный воздух звенел, а над теремом, багровея, садилось зимнее солнце.

— Фух, — Крутояр тряхнул головой, пытаясь одновременно хлебнуть сбитня и натянуть сапоги.

Млея, сразу три чернавки бросились к нему с вышитыми рушниками, а Вячко припомнил разговор Стемида и боярина Звекши. И как тот сватал княжичу младшую дочку...

Нынче Вечеславу предстояло поведать о том Ярославу Мстиславичу.

— Теперь — к князю, — отмахнувшись от протянутых рушников и сверх всякой меры огорчив девок, велел Крутояр и зашагал к терему.

Вячко слышал уже, что того грыз недуг. Успела шепнуть мать: мол, как воротился Ярослав Мстиславич на Ладогу, так только пару раз его и видели. Он и сам подивился нынче: прежде таких забав во дворе князь никогда не пропускал.

Никогда.

Но Крутояр не казался опечаленным, и Вечеслав не стал ничего спрашивать. На крыльце их тепло встретила Звенислава Вышатовна, принялась благодарить десятника, что тот вытащил раненого княжича из леса, довёл до Нового града.

Вячко стоял, как деревянный, и только глазами хлопал, и отнекивался, мол, ничем он такой благодарности не заслужил.

— Не слушай его, матушка, — вмешался княжич. — Он мне жизнь спас. Он и боярышня из Нового града, Мстиславой Ратмировной кличут.

Глаза княгини загорелись, словно у девчонки, а Вечеслав порадовался, что раскраснелись они после потехи в снегу. Никто не увидит вспыхнувший на скулах румянец.

— А кто она такова, Мстислава Ратмировна? — спросила женщина у сына, но княжич со смехом указал на остолбеневшего десятника.

— У него и выспрашивай, матушка, но не нынче. Отец ждёт.

Лёгкая тень пробежала по красивому лицу Звениславы Вышатовны. Верно, недуг мужа её печалил, но сына она отпустила с улыбкой.