И он хочет оставить меня в безопасности.
— Ты меня бережешь, — кивнула я понимающе. Внутри шевельнулось что-то, похожее на тепло, но тут же пропало. — Думаю, я вполне способна выдержать поход туда, как способна и противостоять с’аарам, но тебе виднее. Спасибо.
— Прекрати меня благодарить, — сквозь зубы процедил Син, и я поняла, что он еле сдерживается от чего-то более сложного, чем гнев, и рвущегося не из него наружу, а скорее внутрь.
Эр-лливи визжала.
Как же я устала от этого звука.
Чего он хочет? Чего он опять хочет от меня?
Ему больно, ощутила я с полной ясностью. Ему сейчас так больно, что он боится отпустить мои руки, которые греет в своих — ведь тогда станет еще хуже. Син смотрел на меня так, словно видел перед собой что-то почти утраченное. Почти труп. Смешно: ведь я была живой.
Но Син по-прежнему молчал и не отпускал меня.
«Он любит меня, — подумала я отстраненно. — Поэтому ему плохо. Он не хочет меня оставлять».
И потянулась наверх, чтобы обнять его. Это показалось мне именно тем, чего он хотел. Может, подсказала связь: я все же чувствовала его сквозь всю эту пелену. Если я обниму его сейчас, это поставит какую-то точку в нашем прощании, и он уйдет, так?
Син застыл, словно на миг обратился в камень.
За окном проносились порывы ветра, бьющиеся в окна, как громадные птицы, сотканные из теней. По стеклу скребли верхушки деревьев.
Вдруг Син долго, протяжно выдохнул, как если бы воздух резал его изнутри — я не помнила, чтобы он позволял себе при мне подобные проявления эмоций, — а затем не столько обнял, сколько стиснул мои бока и спину, удерживая ускользающее. Мне даже стало немного больно — и он тут же ослабил хватку, но не отпустил, а наоборот притянул меня к себе еще крепче, зарываясь лицом в мои пряди. Он молча гладил меня по спине, исступленно целовал волосы где-то на затылке, словно никак не мог остановиться, и его горячее дыхание обжигало шею.
Мое собственное сердце сходило с ума, билось о ребра, словно пыталось выскочить ему навстречу. Дрожало солнечное сплетение, немели руки, все тело одновременно стало и невесомым, и слишком тяжелым. Наверно, я была готова и к любовному единению — если бы он захотел.
Все, как обычно.
«Как обычно», — услышала я его мысль, полную такой горечи, что можно было бы порезаться ее остротой. Син несколько раз качнул головой, будто отказывался от чего-то или возражал, и прижал меня к себе еще ближе, так что мне едва хватало воздуха.
— Прости меня, лисичка, — почти неслышно попросил он, продолжая отчаянно гладить мои волосы, как будто боялся посмотреть мне в лицо. Его пальцы путались в локонах.
Я тоже аккуратно, почти невесомо — чтобы не разозлить, — погладила его по шее и затылку прямо через гладкие, словно шелк, волосы и тут же убрала руки на жесткий доспех.
— Хорошо, — отозвалась я. — Почему-то это слово тоже ударило по нему хлыстом, и я добавила, зная, что он ждет чего-то такого: — Пожалуйста, перестань снова читать мои мысли, если речь не идет о безопасности, ладно?
Честно говоря, сидеть так, с вытянутыми наверх руками, обнимая того, кто намного выше меня, было неудобно: мне для этого пришлось приподняться на кровати, и бедра дрожали от напряжения. Я подумала, что, наверно, скоро упаду.
Син очень аккуратно подхватил меня под лопатки, наклонился и усадил глубже на кровать, а затем мягко снял руки со своих плеч, будто не хотел делать этого резко. Потом задержал ладони в своих и коснулся одной из них губами. Серебряная волна волос упала ему на лицо, скрывая невероятную темную красоту, а когда он поднял глаза, я увидела, что они блестят.
— Это то, чего ты хочешь? — спросил он негромко.
— Да, как и раньше, — выдавила я из себя улыбку, хотя мне было все равно. Какая разница, читает он мои мысли или нет? — И мне кажется, я слышу, что с тобой происходит. И вижу какие-то образы, хотя и не могу за них уцепиться, потому что мое внимание уступает твоему, — предупредила я на всякий случай.
Не хватало еще, чтобы он обнаружил это потом и разозлился.
— Я не закрываюсь, — прислонился Син своим лбом к моему. Он замер так ненадолго, закрыв глаза, а потом продолжил: — Хотя когда буду там, то постараюсь не дать тебе ощущать происходящее.
Я хотела поблагодарить его за беспокойство обо мне снова, но вспомнила, что его это злит или ранит — я так и не поняла до конца, — поэтому промолчала. Просто сидела и ждала, что будет дальше.
— Раньше и не видел, как ты светишься, — произнес Син негромко. И эта манера, — тихая, сожалеющая, болезненная, — так не вязалась с его обычным холодным и веским тоном, что я изобразила удивление. Син грустно усмехнулся: — Если потушить огонь в холодном замке, все останется на своих местах — стены, лестницы, периметры и башни. Замок не поменяется. Но не будет ни света, ни тепла. Все то же — и совсем не то же.
— О чем ты говоришь?
— Думал, мне не ценно тепло, — стиснул челюсти Син. — Что построить замок, наполнить его артефактами и книгами, защитить границы — намного важнее, чем согреть или осветить. Ведь камень останется камнем и без огня. — Он помолчал, и эта пауза показалась мне наполненной мерцающей ночью, как та, что темнела за окном. — Ты сильно поменяла мою жизнь, Теара.
Повисла тишина. Где-то в глубоком небе разгоралась еще одна гроза, и редкие вспышки на миг серебрили край окна, высокую спинку кровати и волосы Сина. Но гроза разразилась так невероятно далеко, что даже гром до нас не добирался.
Весенний сезон гроз, вспомнила я.
Лицо Сина в темноте казалось чуть синеватым, и глаза смотрелись темными провалами. И все вокруг было таким — синеватым, темным, монохромным. Словно из мира выкачали краски.
Только волосы главы отражали неизвестно откуда льющийся свет.
Когда он потушил огонь? И зачем?
Или мы тут так долго, что дрова прогорели?
— Я чувствую, ты расстроен, что мне плохо, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал легко. — Я знаю, что выгляжу заторможенной и безэмоциональной, Аринелла говорила мне. Думаю, это ненадолго, я просто очень устала после того всплеска. Я согласна с тобой, правда, согласна. Это только не хочет укладываться в голове, вот и все. Но я уложу. Не надо думать, будто я сломалась.
— Ты меня успокаиваешь… — прошептал он, будто не мог поверить. — Моя светлая лисичка.
Он взял мое лицо в ладони. Медленно, мягко коснулся губ своими, и я послушно приоткрыла рот, задерживая дыхание. Но поцелуй не углубился: вместо этого Син отстранился, не позволяя себе зайти дальше.
— Я очень люблю тебя, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Я остался бы здесь. С тобой. — На этом месте его голос впервые едва заметно дрогнул, и от этой малости у меня почему-то холодок побежал по спине. — Но если не действовать быстро, то попросту нечего будет спасать. И ты очень расстроишься, когда придешь в себя. Поэтому просто подожди меня.
.
Я не заметила, как он ушел. Просто комната в какой-то момент опустела.
Я прилегла на бок, закрыла глаза и натянула на себя одеяло. И лишь когда ткань согрела подбородок, отстраненно подумала, что он, кажется, так и не дождался от меня ни просьбы ненадолго остаться, ни попытки удержать его.
Глава 45
Аринелла
Я проснулась от того, что что-то глухо ударилось в стекло. Вздрогнула всем телом, подскочила на кровати с таким бешеным сердцебиением, будто меня только что приговорили к смерти, заозиралась в полутьме, а потом снова рухнула на подушки и закрыла глаза предплечьем.
На что такая странная реакция тела?
На мне все еще было рабочее платье, и под мягким шерстяным одеялом пальцы ног цепляли застывший от крови подол. Я одновременно грелась и мерзла — странное ощущение, словно с телом происходило что-то в обход разума, и оно еще не решило, живет или умирает.
