Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ) - Лакомка Ната

Его прозвали Гаттамелато – Медовый кот.

Я прыснула, услышав такое прозвище, но Ветрувия укоризненно покачала головой.

– Это потому что он хитрый, – сказала она неодобрительно. – Улыбается, всегда спокойный, но у кота в мягких лапах прячутся острые коготки, не забывай. И зачем мы ему понадобились? Может, дело не в нас? Может, это Ческа что-нибудь натворила?

– Или выяснилось про очередной долг Джианне, – вздохнула я, обдумывая сведения о Медовом коте. – Что толку гадать? Приедем – узнаем.

В Локарно мы прибыли часа через четыре, и сразу отправились в дом суда. Нас с Ветрувией, разумеется, туда не впустили, а Марино Марини прошёл. Мы приготовились долго ждать, но адвокат вернулся почти сразу же. Да не один, а в сопровождении двух вооружённых солдат.

– Синьор Банья-Ковалло ждёт нас, – сказал он, глядя на меня таким взглядом, что я невольно поёжилась. – Вашу семью пригласили на опознание, – добавил Марино быстро, – в Лаго-Маджоре нашли труп. Говорят, что это – тело Аполлинарии Фиоре.

– К-кто?.. – я опять начала заикаться.

Солдаты тут же встали справа и слева от меня, пресекая любую пытку к бегству.

– Идёмте, – коротко сказал Марино.

– Вы с ума сошли? – поразилась Ветрувия. – Какая Аполлинария? Какой труп? Вот она – Аполлинария! Живая и здоровая!

– Вас тоже там ждут, синьора Фиоре-вторая, – Марино бросил на Ветрувию быстрый взгляд. – Синьор Банья-Ковалло желает говорить с вами лично.

– Угодники небесные, спасите нас, – прошептала Ветрувия, заметно бледнея, но кивнула довольно твёрдо.

Я вспомнила про свою корзину и пожелала взять её из повозки. Мне это позволили только после тщательного осмотра содержимого корзины. Сухое варенье пахло весьма заманчиво, и оба охранника жадно принюхались, но когда я предложила угоститься, оказались и сразу посуровели.

– Идите вперёд, синьора, – строго сказал один из охранников. – Не задерживайте.

Мы вошли под своды здания, в прохладную, сырую тень, и пока шли по коридору, выложенному каменными плитами, каждый наш шаг подхватывался многократным, мрачноватым эхом.

Поднялись на второй этаж, и там обнаружили всё моё семейство. Под вооружённой охраной, на скамеечке в рядок сидели синьора Ческа с дочерьми, тётушка Эа и Пинуччо. Увидев нас, все, кроме тётушки, встрепенулись, и синьора Ческа завопила, как резаная:

– Вот она! Это из-за неё! Самозванка! Самозванка!! А я сразу заподозрила неладное!..

– Что за бред вы несёте, матушка… – начала Ветрувия, но успокоить «матушку» было уже невозможно.

– Она убила моего сына! Она убила мою невестку! – вопила Ческа. – Господи! Мы все погибнем из-за неё!

Миммо и Жутти, слегка опешив, смотрели на мать, но быстро опомнились и захныкали, пустив слёзки и причитая в два голоса.

Тётушка Эа заметила меня и с безмятежной улыбкой помахала рукой.

Пинуччо съёжился, зажав ладони между колен, и лицо у него было перепуганным.

Что касается меня, то я просто остолбенела и онемела, не зная, что сказать и как отреагировать на эти обвинения.

Охранники с любопытством уставились на меня, никто и не подумал одёрнуть Ческу, и она продолжала кричать. Марино Марини один не потерял самообладания. Он взял Ветрувию за локоть и с совершено невозмутимым видом отправил в кабинет за массивной дверью тёмного дерева. Потом точно так же поступил и со мной, подтолкнув вперёд чуть ли не силой. Дверь закрылась, теперь крики Чески слышались приглушенно, словно издалека. Впрочем, через несколько секунд стало тихо. Видимо, синьора Ческа поняла, что нет смысла зря сотрясать стены, которые всё равно останутся глухи к её воплям. Я глубоко вздохнула, оглядываясь.

Ну что ж, Поля. Вот и дожили. Ты же знала, что ты – не Аполлинария. Рано или поздно подобное должно было случиться. Только вот кто подскажет, что сейчас делать?.. Надо успокоиться, собраться… Ты ни в чём не виновата, ты никого не убивала…

– Синьора Аполлнария Фиоре, синьора Ветрувия Фиоре, – чопорно произнёс Марино. – Обратите внимание, что они не скрываются, и что прибыли по доброй воле, как только узнали, что вы их разыскиваете, синьор Банья-Ковалло.

– Обращаю внимание, обращаю, – раздался спокойный, приятный, с ласковыми нотками мужской голос.

Комната ничем не отличалась от кабинета Марино Марини в Сан-Годенцо. Если только была побольше. В окно бил солнечный свет, у противоположной стены стоял массивный стол, со стопками бумаг. За столом сидел мужчина лет пятидесяти или чуть меньше. Он был худощавый, темноволосый и черноглазый, как почти все местные жители. Одет в простую чёрную одежду, и его можно было бы принять за простолюдина, если бы не белый кружевной воротничок и толстая золотая цепь с медальоном поверх чёрной дорожной куртки.

Лицо у синьора было смуглым, со впалыми щеками, густыми бровями, и он чуть улыбался, разглядывая меня с ласковой благосклонностью, но я сразу почувствовала пристальное, угрожающее внимание. Улыбка, благожелательность – всё это было маской. Передо мной вовсе не милый дядя с торговой площади Сан-Годенцо. Прищурил глаза, улыбнулся ещё шире, но взгляд внимательный, цепкий. Вот точно – как кот. Сытый, вальяжный, но в любой момент может вцепиться когтями.

Ветрувия трижды пихнула меня локтем в бок, прежде чем я сообразила, что надо поклониться.

– Синьора Аполлинария Фиоре – это вы, я полагаю, – любезно сказал мне синьор с медальоном.

– Всё верно, синьор Банья-Ковалло, – ответил за меня Марино Марини. – Смею заверить, что до вашего приезда ни у кого не возникло сомнений, что эта женщина – именно та, за кого себя выдаёт. И даже её свекровь, которая сейчас так пронзительно вопит, не сомневалась, что синьора Аполлинария – её невестка.

– Да-да, я это уже слышал, – сказал миланский аудитор и поднялся из-за стола. – Предоставим слово синьоре, если вы позволите, синьор Марини.

Марино с поклоном отступил, и теперь говорить предстояло мне.

– Простите, синьор, – произнесла я с запинкой, – но что я должна вам сказать?

– Возможно, правду? – предположил он, подходя ближе и вглядываясь в меня так, как сытый кот мог бы посматривать на рыбку, которая по глупости выпрыгнула из аквариума.

Ну да. Правду. Чтобы оказаться в сумасшедшем доме или каком-нибудь монастыре, где меня попробуют утопить, чтобы узнать – ведьма или нет. Не утону, так сожгут. Слышали мы уже такое.

– Эм… Правду – я это или не я? – я позволила себе лёгкую улыбку. – Я – это я, синьор. Могу поклясться, что никому вреда не причиняла, и плохо представляю, зачем нас искали.

– Буду с вами предельно откровенен, – аудитор остановился напротив, продолжая скользить по мне взглядом, – на днях в озере выловили тело молодой женщины, и в ней опознали хозяйку виллы «Мармэллата» Аполлинарию Фиоре. Но в то же время я получил письмо, что синьора Аполлинария жива-здорова и торгует вареньем. Теперь, вот, пытаюсь сопоставить два этих факта.

На днях выловили… Такая жара… Тело было в воде… Настоящая Аполлинария пропала давно… Достаточно давно, чтобы тело невозможно было опознать… Хотя, озеро холодное… Всё может быть…

– Мне жаль эту несчастную, – сказала я, уже окончательно приходя в себя, – но откуда такая уверенность, что она – это я? Кто её опознал?

– Ваша свекровь, ваши золовки, – ответил синьор Медовый кот.

– Вот как? – я приняла эту новость с холодком. – То есть до этого у них не было никаких сомнений, а увидев разложившийся труп, они тут же признали, что ошибались во мне?

– А откуда вы знаете, что труп в таком состоянии? – тут же переспросил меня аудитор.

Сглупила, Поля. С этим дядей Котом надо быть настороже. Следи за словами. Представь, что у тебя открытый урок…

– Помилуйте, синьор, – пожала я плечами. – Жара на дворе. Тут яйца тухнут за день, а вы хотите, чтобы мертвец не завонял? Вы же сами сказали «на днях». А не «только что».

Взгляд синьора стал ещё более пристальным, но улыбка никуда не исчезла.

– Вы можете спросить у синьоры Ветрувии Фиоре, опознаёт ли она синьору Аполлинарию, – вставил словцо Марино.