Последняя жена (СИ) - Лерн Анна

Для принцессы это было хуже, чем пощёчина. Её словно окатили ледяной водой. Самоуверенная улыбка медленно сползла с лица Фирузе.

— Простите меня, Повелитель, — её голос был полон нежности и притворного раскаяния. — Я лишь хотела подарить усладу вашим глазам, рассеять усталость и наполнить ваши покои красотой… Моя дерзость простительна… ведь я горю желанием быть ближе к вам…. Мне можно остаться?

Арсалан поднялся с дивана, величественный и неприступный.

— Я отбываю навстречу войскам неприятеля. Путь будет долог, поэтому моё время бесценно. Ты должна вернуться в свои покои.

Он отвернулся, а Фирузе застыла на коленях, словно статуя, высеченная из камня. Вся её самоуверенность была растоптана равнодушным взглядом и холодным приказом Повелителя. Ощущая, как горячий прилив стыда обжигает лицо, Фирузе поднялась с колен и направилась к двери.

— Фирузе, — раздался за спиной голос Арсалана, остановив её у самого порога.

Принцесса повернулась. Падишах держал в руках шёлковый свёрток и протянул его Фирузе со словами:

— Прежде чем преподносить дары, убедись, что ты понимаешь, какой тайный смысл скрыт в них.

В глазах Могола не было гнева, лишь абсолютное ледяное безразличие. Этот взгляд обесценивал не только её подношения, но и её саму. Принцесса взяла свёрток и, поклонившись, вышла.

Она почти бежала по извилистым коридорам дворца, задыхаясь от гнева. Добравшись до своих покоев, Фирузе распахнула дверь с такой силой, что та ударилась о стену, и, не глядя на перепуганных служанок, прошипела:

— Прочь! Все вон! Немедленно!

Девушки выскочили в коридор и выстроились у стены, не замечая Далат-хана, который с улыбкой наблюдал за происходящим из-за колонны.

— Что, вернулись подарочки? — промурлыкал он себе под нос. — Похоже, книжка про старческие немощи не слишком пришлась по вкусу Повелителю, храни его Аллах. Что поделать… Что поделать…

Тем временем, тяжело дыша, принцесса присела на кровать и дрожащими пальцами развернула свёрток. Что не так? Что оскорбило падишаха? Девушка раскрыла книгу на закладке, которую заботливо оставила в разделе, восхваляющем мужскую силу. Кровь отхлынула от лица, когда она увидела заголовок: «О лечении старческой немощи, вялости чресл и недержании газов».

— Нет! Этого не может быть! — её голос сорвался на хриплый, полный ярости крик. — Нет!

Фирузе схватила флакон. Золотая пробка с тихим щелчком поддалась, обнажая горлышко. Девушка капнула маслянистую жидкость на кончик указательного пальца и провела им под носом. Эти благовония стоили столько золота, что на него можно было бы содержать небольшой отряд личной стражи в течение нескольких месяцев!

И тут же кожу опалило нестерпимым обжигающим жаром. Нежный участок кожи вспыхнул, словно от прикосновения раскаленного угля. Фирузе бросилась к кувшину с водой, который стоял на мраморном столике у кровати. Её руки дрожали, когда она опрокинула часть содержимого на лицо, пытаясь смыть жгучую жидкость с обожжённой кожи под носом.

Холодная вода должна была принести облегчение, но произошло обратное. Едва струя коснулась воспалённого участка, жар вспыхнул с новой силой. Принцесса издала громкий вопль.

Прячущийся за колонной Далат-хан тихо зацокал языком, качая головой.

— Ох, ох... Неужели благовония разожгли пламя страсти у персидской кошки? Они точно согреют сильнее, чем объятия Повелителя!

Глава 71

Вечер спускался на дворец Раджи, обволакивая тенистые галереи мягким золотом последних лучей. Я стояла у окна, размышляя о будущем. Сегодня пятница, день, когда Арсалан женится на персидской принцессе. Этой ночью она останется в его покоях. В его постели…

В дверь постучали, и в комнату вошла Ишани. Я тут же отбросила прочь все плохие мысли, что пытались прокрасться в мой разум.

— Завтра на рассвете ты отправишься к отцу, — сказала я, доставая из ларца послание для её отца.

— Я никогда не забуду того, что вы для меня сделали. Моё сердце всегда будет считать вас своим другом, — проговорила с поклоном Ишани, беря письмо из моих рук. — И я всегда буду готова помочь, если вы когда-либо попросите об этом.

Мои губы тронула улыбка. Поддавшись внезапному порыву, я сделала шаг к девушке и крепко обняла. Ишани сначала замерла, но затем её сильные руки несмело, но также крепко обхватили меня в ответ.

— Я тоже считаю тебя другом, — прошептала я. — И это не изменится. Спасибо тебе за всё.

Отстранившись, девушка отвернулась, скрывая от меня слёзы. Затем, не произнеся больше ни слова, она быстро вышла из покоев.

Я снова подошла к окну и присела на широкий подоконник. Лёгкий ветерок шевелил мои волосы, неся на своих крыльях аромат ночных цветов. Я прекрасно понимала, что эта дочь ветра, дикарка, не привыкла показывать свои эмоции. Её слезы были не признаком слабости, а искренним выражением глубочайшей благодарности. Для неё моё доверие и протянутая рука значили больше, чем тысяча золотых монет. В мире интриг и лжи такая чистосердечная преданность была редким и бесценным сокровищем. И это чувство было для меня куда более мощным, чем любые мысли о персидской принцессе в покоях Арсалана.

Спустившись с подоконника, я медленно прошлась по комнате, гася масляные лампы одну за другой. Последний огонёк погас, погружая покои в бархатную непроглядную темноту. Я легла на кровать, и прохладные шёлковые простыни нежно приняли уставшее тело. Ночь мягко обволакивала меня, словно второе одеяло, обещая покой.

Но этот покой был обманчив. Едва я погрузилась в сон, как оказалась в клетке: тесной, душной, со стальными прутьями. Паника нарастала, я билась о них, но с каждым моим отчаянным движением прутья сжимались всё сильнее. Казалось, что скоро они раздавят меня…

И в этот момент из мрака, словно вытканная из ночного кошмара, медленно выступила фигура. Лицо было скрыто. На меня смотрели бездонно-чёрные безжалостные глаза. В них не было эмоций, только холодный огонь, от которого стыла кровь.

Воздух вырвался из моих лёгких с хриплым криком:

— Арсалан!

Я распахнула глаза, садясь в постели. Холодный пот покрывал лоб и спину, простыни были влажными, а сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь глухими ударами в висках…

Сбросив мокрые простыни на пол, я снова вытянулась на прохладной поверхности матраса. Воздух в комнате казался густым и неподвижным. Духота была такой, что каждый вдох давался с трудом. Где-то вдалеке, словно предвестник чего-то неизбежного, глухо прогремел гром.

Ночь тянулась мучительно долго, полная тревожного беспокойства. Сквозь полудрёму я слышала звуки начинающегося дождя, переходящие в шум ливня. К утру он немного стих, но воздух оставался тяжёлым и влажным. Низкие свинцовые тучи висели над дворцом, почти касаясь зубчатых стен. Несмотря на непогоду, я всё равно вышла проводить Ишани. Девушка ждала у конюшен. На ней были свободные шаровары из плотной ткани, перехваченные на талии широким кожаным поясом, за которым виднелась рукоять кинжала. А на голове красовался тёмный тюрбан, скрывающий длинные волосы. По моей просьбе раджа приказал выделить Ишани одного из лучших коней. Рядом уже выстроились несколько воинов, облачённых в лёгкие доспехи.

Без лишних слов я крепко обняла принцессу кочевников. После чего Ишани запрыгнула в седло. Конь под ней фыркнул, чувствуя опытного наездника. Отряд тронулся с места, направляясь к открытым дворцовым воротам. Я же стояла и смотрела им вслед. Свобода сделала дикарку невероятно красивой наездницей. Её спина была прямой, плечи расправлены, подбородок гордо поднят. В этот момент Ишани была воплощением силы и независимости, живым доказательством того, что истинная красота рождается внутри...

* * *

Где-то там, в Могольском дворце ночь тоже не принесла покоя. Ещё до рассвета войска должны выдвинуться навстречу врагу. Арсалан омылся, чтобы покинуть стены дома не только с чистым разумом, но и телом. Надев свободную сорочку, он лёг на кровать, но сон не шел. Мысли роились в голове Повелителя, не давая расслабиться. Он думал о предательстве брата и, конечно, о будущем империи. Падишах знал, что этот временный союз с персами — лишь пауза перед неминуемым разладом. Сейчас они идут на помощь. Войска Шахрияра приближаются с другой стороны, чтобы усилить армию в этой войне. Но Могол уже видел тень будущего противостояния с персами, которое неизбежно наступит после случившегося.