Последняя жена (СИ) - Лерн Анна

Сон всё же накрыл его, как тяжёлое покрывало. Арсалан увидел себя на бескрайнем поле битвы, где багровое небо смешивалось с едким дымом пожарищ. Земля стонала под ногами, а воздух был пропитан запахом гари и крови. В этом хаосе, среди теней он увидел свою Налу. Она была в центре этого кошмара, хрупкая и беззащитная, пойманная в ловушку стальной клетки, прутья которой сжимались всё сильнее. Глаза жены переполнял ужас. Беззвучно взывая, она протягивала к нему руки... Арсалан пытался броситься к ней, но тело не слушалось, словно погружённое в вязкую топь. Тяжёлые доспехи казались свинцовым грузом. Он чувствовал боль жены, как свою собственную.

— Нала-а-а! — из груди падишаха вырвался крик, и Могол распахнул глаза. Постель была мокрой от холодного пота, сердце гулко билось в груди. Образ жены стоял перед ним ярче реальности, оставляя в душе ледяной след.

Падишах резко отбросил шёлковое покрывало. Ноги Арсалана коснулись каменного пола, и холод понемногу привёл его в чувство. Он подошёл к открытому балконному проёму, откуда доносился шум стихающего, но все ещё мощного ливня. Холодные капли дождя, подхваченные порывами ветра, залетали внутрь, остужая разгоряченную кожу. Взгляд Могола скользнул вдаль, туда, где низкие тучи обнимали холмы, окрашенные в сумрачные оттенки серого и зелёного. И он опустился на колени лицом к Мекке, склонив голову в глубоком смирении. Слова молитвы срывались с губ Арсалана сначала шёпотом, затем всё громче, наполняя сакральным звучанием тишину покоев. Он просил Всевышнего о защите для Налы, о её благополучии, о силе для неё в этом жестоком мире.

— О, Аллах Бисмиллях и именем Твоим, о Ар-Рахман Ар-Рахим, Вседержитель миров, Единый и Великий Владыка судеб и Хранитель душ! Склоняю голову перед Твоим бесконечным милосердием и могуществом, о Аль-Хафиз! Ты — Единственный, Кто ведает сокровенное, и нет никого, кроме Тебя, кто мог бы даровать истинную защиту. Моя Нала — свет моих очей, крепость моего духа, драгоценная моя бегум… Я отдал бы полжизни, чтобы уберечь её от каждой тени, от каждого страха, что подступает к сердцу. Но я лишь человек, о Аллах, и мои руки не могут оградить мою бегум от всех невзгод мира, ибо сила моя ничтожна перед Твоим безграничным могуществом. Защити её, о Щит нерушимый, о Аль-Вакиль! Протяни Свою невидимую руку над ней, где бы она ни была. Пусть дни возлюбленной будут наполнены светом и благословением, о Аль-Нур, а ночи — безмятежным сном без тени тревоги. Пусть её сердце будет спокойно, зная, что она под Твоей защитой, о Аль-Мухамин. Я вверяю её Тебе, о Милосердный. В Твоих руках её судьба, её безопасность, её мир…

Дождь за окном, казалось, отвечал падишаху, то усиливаясь, то затихая…

Глава 72

Предгорья встретили Ишани свинцовым небом и пронизывающим ветром, который неистово трепал плащи на плечах всадников. Дождь шёл уже несколько дней, размывая тропы в вязкую грязь. Лагерь Асхаб-хана раскинулся в широкой долине. Сотни юрт из войлока, потемневшего от влаги, тянулись до самого горизонта. Дым от бесчисленных костров стелился низко по земле, смешиваясь с туманом. Ишани натянула поводья, останавливая коня на гребне холма. Воины раджи замерли позади неё.

— Стой! — раздался гортанный крик, и девушка увидела, как из пелены дождя, словно призраки, появляются всадники. Дозорные. Кочевники мгновенно взяли отряд в кольцо. Их было десятка два, лица скрыты масками, на промокших халатах тускло поблескивала броня. Реакция дозорных была молниеносной. Они натянули короткие кривые луки, и наконечники стрел упёрлись точно в грудь каждому из незваных гостей. Один из воинов, чей шлем украшал хвост яка, выдвинулся вперёд. Его пальцы сжали рукоять сабли.

— Назовите себя или ваша кровь напоит эту землю!

Ишани медленно подняла руку к тюрбану и сняла его. Чёрные волосы рассыпались по плечам. Девушка вскинула подбородок, и в её глазах сверкнул стальной блеск.

— Ты стал плохо видеть, Бату? Или ты приветствуешь дочь своего хана мечом и стрелами?

Воин замер. На секунду повисла тишина.

— Госпожа?.. — выдохнул он, и напряжение в голосе мгновенно исчезло, сменившись радостью. — Это вы?!

Бату спрятал саблю в ножны, соскочил с коня прямо в грязь и склонил голову. Остальные воины тут же последовали его примеру и опустили оружие.

— Простите нашу слепоту, госпожа Ишани! — воскликнул Бату, не смея поднять глаз. — Мы ждали врагов, а к нам вернулось солнце степей!

— Веди меня к отцу, — бросила девушка, трогая коня с места. — Он, наверное, и не надеялся снова увидеть свою дочь.

Воин с готовностью взлетел на коня, выкрикивая приказы своим людям. Они тут же перестроились: двое поскакали вперёд, остальные окружили Ишани и её спутников.

Вскоре отряд спустился с холма. Лошади с трудом выдёргивали ноги из жирной чавкающей грязи. Запах мокрой овчины, едкого дыма от костров, горящих на кизяке, тяжёлый дух немытых тел и скота ударил девушке в ноздри, но она даже не поморщилась. Сквозь шум ливня пробивались звуки жизни огромного улуса*: ржание лошадей, лязг молотов полевых кузниц, плач детей и резкие окрики десятников. Весть о том, что дозорные ведут кого-то важного, летела быстрее ветра. Из юрт выглядывали любопытные лица. Женщины в тяжёлых серебряных украшениях, старики с обветренными лицами, чумазые дети — все провожали всадников настороженными взглядами. Но когда они узнавали в гордой фигуре с распущенными волосами дочь своего повелителя, то сразу менялись в лице.

— Ишани-бике* вернулась! — послышались радостные возгласы. — Вернулась!

Юрта хана стояла в конце лагеря. Она была огромной, крытой белым войлоком. Её верхушку венчало золотое навершие, а у входа на высоких шестах висели бунчуки из хвостов. У ханского шатра стояла личная гвардия — великаны в кольчугах, поверх которых были наброшены шкуры барсов.

Бату спешился первым и подбежал к коню Ишани, чтобы помочь ей сойти, но девушка уже спрыгнула в грязь сама, забрызгав шаровары. Стражники скрестили секиры, преграждая путь. Но, увидев лицо бике, мгновенно развели оружие в стороны и откинули тяжёлый полог, выпуская наружу клуб тёплого, пахнущего жареным мясом и пряностями воздуха.

Ишани сделала глубокий вдох, собираясь с духом, и шагнула внутрь. Полог за ней опустился, отсекая шум непогоды.

Войлочные стены юрты были увешаны коврами и оружием, тускло поблескивающим в свете масляных ламп. На низком столике стояли блюда с вяленым мясом и лепёшками, а возле него сидел, скрестив ноги, Асхаб-хан..

Отец поднял голову. В его глазах отразилось потрясение. Хан медленно поднялся: казалось, он увидел призрак.

— Ишани… Не может быть... Мои люди клялись, что тебя убили, что ты пала от рук моголов. Я оплакивал тебя, дочь!

— Я не умерла, отец. И я вернулась. Как видишь, степь не отпускает своих детей так просто! — Ишани улыбнулась сквозь слёзы.

Хан сделал шаг вперёд и схватил дочь за плечо. Сильные пальцы сжали его так сильно, что, казалось, останутся синяки. Но Ишани не отшатнулась. Потом Асхаб-хан снова опустился на шкуры и жестом указал на подушки рядом с собой.

— Садись, дочь, и расскажи, как ты выжила? Где была всё это время?

Девушка присела и начала рассказывать о своих злоключениях и счастливом возвращении к семье:

— Меня пленили, отец. Великий Могол привёз меня в свой дворец. Где я ранила ножом его бегум…

— Как ты после этого сидишь здесь живая? — отец изумлённо взглянул на дочь.

— Нала простила меня и отпустила на волю. Бегум падишаха — это женщина, чьё благородство освещает даже самые тёмные углы. Её сердце столь же милосердно, как весенний ливень, орошающий иссохшую степь… Нала-бегум достойна своего высокого положения… — Ишани подняла на отца свои красивые глаза. — Теперь она мой друг.