Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

Угрозой последнего особенно озабочен мой сосед Лукич. Инциденты, когда эманации Хтони затапливали наш новый дом, происходят относительно редко – говорят, где‑то раз в три года. Случаи вроде сентябрьского – с осадками из рогатых гусениц – те не в счет. Когда же случается серьезный Инцидент… В эти периоды в колонии вырубается электричество, а вся охрана занимает круговую оборону. Должен включиться охранный периметр из рун – сам собой. Говорят, сделан он на совесть – и за всё время существования этого места порождения аномалии ни разу не оказались внутри, за стенами. Вроде бы, тут у нас безопаснее даже, чем в самой Таре – при Инциденте возникает этакий «глаз циклона».

Но проверить это доподлинно нам пока что не довелось – поэтому Лукич очень нервничал! Он ведь, во‑первых, киборг. А киборги в Васюганье, гм… Как водолазы в пустыне, только хуже. Во‑вторых, Лукич непосредственно отвечает за все магтех‑контуры внутри и снаружи нашего заведения – кроме системы браслетов. В‑третьих, Лукич кхазад! А кхазады – парни хозяйственные и бардака не любят. Собственно, как и я. Бардак – и угроза хтонического Инцидента, даже не знаю, что мне больше не по душе!

Поэтому мы с гномом облазили весь «рунный» периметр – на самом деле, помимо рун, там было много всего: и «подвешенные» заклинания, и ритуальные «закладки», и эфирные ловушки. Когда закончили, у меня в блокноте стояло сотни три галочек – «проверено, сработает». Периметр тут сделан действительно хорошо, многоуровнево. Уж на что я – после одних давних событий – тревожусь насчет защиты от Хтони, здесь можно было только сказать «фух, слава Илюватару». Что Лукич немедленно и озвучил.

Вообще, в камере я неожиданно отказался миротворцем, парламентером и третейским судьей. Потому что в какой‑то момент обнаружилось, что Лукич и Солтык Маратыч терпеть друг друга не могут.

Разногласия у них всегда были какие‑то дурацкие: к нашему тюремному быту не имели отношения, зато идеологическую глубину – бесспорную. Соответственно, один был илюватаристом, второй – мистиком, один – за киборгизацию, второй – против; один боролся за экологию, второй – отрицал ценность этой борьбы… Один был за царевича Дмитрия, другой – за Василия; один открывал форточку, другой закрывал… а, нет, тут уже дело касалось реальных интересов! В общем, тот раз, когда я привлек их к начертанию контура для отправки элементаля‑гонца, оказался единственным, когда эти двое что‑то делали вместе.

После того, как я расшевелил здешний образовательный процесс, Лукич и Маратыч начали также состязаться за умы и души учеников. Как и я, оба теперь вели полноценные занятия – и вот Лукич, сверкая огнем глазного импланта и потрясая протезом руки, декларировал, что инженерный магтех – это главное, в чем надлежит разбираться магу, а Маратыч, мохнатой горой возвышаясь над кафедрой, пищал тонким голосом о превалирующем значении алхимии и исследований в области хтонической биологии. При этом ни один, ни другой собственно магами не были, но в теории разбирались неплохо.

Поэтому фанатами Лукича стали Степа Нетребко, у которого глаза разгорались при виде имплантов (я бы на месте Лукича опасался!) – и, внезапно, Максим Саратов. Этому нравились чертежи и вообще черчение. Снага мог долго сопеть и чего‑то там кружить циркулем, хотя явно не до конца понимал расчеты.

А вот к Маратычу на его занятия из подвала отрезков являлся Бледный. Я как‑то раз заглянул на такой урок: Маратыч соловьем пел, мол «жучки падают в чан с дивной избирательностью» – так Бледный едва шею не свернул, внимая лектору.

Гоблин Шурик тоже стал дрыхнуть чуть меньше, когда в расписании у воспитанников появились реальные занятия по физкультуре. В основном парни и девушки всё так же бегали вокруг корпусов, но иногда Шурик мог раздухариться и дать им разминку, а то и правильные движения кому‑то поставить. В особенности они спелись с Гундруком: гоблин даже принимал у этой орясины какие‑то индивидуальные зачёты по прыжкам со скакалкой и кульбитам на бревне. Один раз они специально устроили на бревне ледяную корку – Стёпа потом после них нос расшиб и очень переживал.

Но в основном Шурик всё так же проводил время в койке и кемарил – свары Лукича и Маратыча не занимали его нисколько. Это был мой самый молчаливый сосед. Если не считать его храпа!

Таким образом, всю неделю я носился словно белка в колесе. Едва успел передать через любезную Татьяну Ивановну частное письмо опричному подполковнику Коле Пожарскому. Старый друг после всех моих злоключений от меня не отвернулся и продолжал деятельно интересоваться моей судьбой. Местным надзорным органам мы с ним оба не доверяли, поэтому переписка шла по неофициальным каналам обычной почтой, в обход цензуры господина Беломестных.

Преподавание! Лопнула батарея! Проверка контура! Воспитательные беседы! А задремлешь днем – тебя будит Маратыч, что‑то передать Лукичу. А лично они не общаются.

Поэтому… Между моей беседой с Бугровым и визитом к Фёдору Дормидонтовичу Беломестных, начальнику нашего заведения, прошло время. И всю эту неделю я вертел в голове слова Никиты, который – как ни крути! – а был прав.

Толку‑то от покрашенной спортплощадки? От «кулька», где теперь можно купить печенье? Да даже от доступа к финотчетности? То есть, конечно, всё это важно. Формирует у наших ребят привычку к самостоятельности и всё такое.

Но главного у них нет.

Свободы пускай не решать – понимать хотя бы, что  вообще для них исправление. Они здесь – зачем? Потому что турник покрасить – дело благое, но вроде бы мы тут не по этому поводу собрались.

…Тук‑тук.

– Кто там пришел, Немцов? Заходи давай!

Перешагивая дверь кабинета Федора Дормидонтовича, я был исполнен идей . Но…

– Почему холодно, как у пингвина в жопе, Немцов, а⁈ – встречает меня Дормидонтыч.

Действительно, в кабинете прохладно.

– На три градуса выше, чем в казармах, – отвечаю я, чувствуя укол досады.

Что ж он мне сразу пытается указать место, а? Меня подобными мелочами не пробить, конечно. Только вот я с серьезным разговором пришел! Но начальству, похоже, похрен.

– Ваше! – тут же орет Беломестных, – высокоблагородие! Понял? Ты чего, Немцов? Особенным себя возомнил? У нас тут незаменимых нет!

Ей‑богу, он сейчас скажет «выйди и войди как положено».

Опускаю глаза долу.

– Так точно, Ваше высокоблагородие. Понял. Виноват.

– Ну так вот, Немцов! Я у тебя, стерлядь, не спрашиваю, сколько в казармах! Я у тебя, понимаешь, спрашиваю: почему! У меня! В кабинете! Холодно! Как у снегурки! В…

– У пингвина, Ваше высокоблагородие. Всё‑таки у пингвина.

– Совсем охренел⁈

Я произвожу пару несложных трюков: в кабинете становится немного теплее, а вот орет Дормидонтыч не очень громко. То есть, он, конечно, сильно орет… но мне слышно не очень. На него мне воздействовать браслет не дает – а на давление в комнате ведь могу же!

Дормидонтыч громко сопит, смотрит на меня, как солдат на вошь. Решает, что хватит с него. Или с меня. Буркает:

– А ну, чаю дай!

Чайник у него в углу кабинета, аккурат за бюстом Дмитрия Иоанновича. Горячий.

– В чашку налей и сахару ложь побольше, – командует Дормидонтыч.

– Ложь во спасение, – откликаюсь я.

– Чего?

– Ложь во спасение – это неправильно, говорю. Правильно – «клади».

– Немцов, ять! Потрынди мне тут. Три ложки ложи, понял? С горкой.

Я выполняю его указания, начальник хватает чашку и начинает со вкусом сёрбать, погружая роскошные усы в чай.

– Ну, чего пришел? Говори.

– По двум вопросам.

Стараюсь держаться максимально корректно – мне важно, чтобы он меня услышал и согласился. Плохо вот, что Егор недавно уехал. Нужно было с ним вместе идти на прием.

– По двум, ишь… Излагай.

– Вопрос первый – так называемая «отрезочная».

– И что там стряслось?

– Ничего не стряслось, Фёдор Дормидонтович. Но стрясётся. Если этот притон не закрыть.

Поскольку начальство любит, чтобы ему сразу предлагали решения, я и предлагаю: