Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

– Готов заняться этим вопросом. У меня уже доски отмеряны и профнастил: заколотим вход аккуратно, надежно. Красиво.

Смотрю в моргающие глаза Беломестных: тот не въехал. Надо пояснить:

– Подвал этот, кроме отрезков, никем не используется. Давайте его попросту закроем? Вы только добро мне дайте, Федор Дормидонтович.

– Хе! Много ты понимаешь!

Его высокоблагородие допивает остатки чая.

– Ты, Немцов, хоть и ученый, и маг к тому же, а в этом деле не разбираешься.

Кажется, его очередь пояснять.

– По‑твоему, Немцов, зачем нам система эта? Отличники, масса, отрезки? А?

Любопытно, что это второй вопрос, по которому я пришел. Отвечаю:

– Система эта, во‑первых, нужна для контроля. Чтобы было возможно и наказание, и поощрение: движение по шкале и вниз, и вверх.

– Кумёка, Немцов! А второе?

– Во‑вторых, Федор Дормидонтович, есть поговорка такая: хочешь что‑то проконтролировать – измерь. Ваше ведомство тут занимается исправлением  воспитанников, – сбиваюсь на миг, – воспитанников и нас, взрослых. Так вот. Чтобы контролировать  исправление, нужна шкала. В нашем случае – на браслете. Желтый, зеленый, красный. Ведь так?

– Молодец, соображаешь, доцент, – радуется Дормидонтыч. – И сказал хорошо как, а? «Хочешь проконтролировать – измерь…» Цицерон! Я теперь тоже так говорить буду! Ну‑ка, налей мне чаю еще!

Ей‑богу, не ожидал, что Беломестных знает Цицерона. А впрочем, может, я о нем чересчур плохо думаю? Подполковник всё‑таки! С жизненным опытом мужик…

– Только насчет отрезков ты не прав, – просвещает меня мужик с жизненным опытом. – Учет, контроль… Это еще не всё! Вот скажи мне, кто там у нас в отрезках?

– Ну как же. Бугров, Гортолчук, Разломова, Увалов…

– Вот! – перебивает меня Дормидонтыч, кидая четыре куска рафинада в чай. – Эльфы! Тонкие натуры!!! Думаешь, так случайно вышло? Э, нет!

Подняв толстый палец, важно встопорщив усы и уставившись на меня глубокомысленным взглядом, он изрекает:

– Со‑ци‑аль‑ная динамика! Понял, Немцов?

– Что это в данном случае значит?

– А то и значит! Что вот такие снежинки эльфийские скатываются на самый низ. И это, Немцов, хорошо!

– Почему? – спрашиваю я, уже зная ответ.

– Потому что, Макар Ильич, в таких условиях куда выше шанс стресс‑инициации! Каковые являются нашей третьей и главной целью! Вот так‑то!

Беломестных самодовольно сёрбает, я в досаде прикусываю губу. Как же я ненавижу этот подход! И всегда ведь сторонники выставляют его как некое тайное знание, верх практической философии. Мол, вы тут, конечно, можете рассуждать о гуманизме, но мы‑то знаем, как дела делаются…

Тоже мне, тайны арагонского двора. Впечатляет лишь тех несчастных юных магов, которые этот подход на себе испробовали. «Это что значит, вы меня специально мучили? – Добро пожаловать в реальную жизнь, сынок!» Ненавижу такое.

Делаю медленный вдох и выдох.

– Федор Дормидонтович. При всем уважении. Система не обязательно должна быть такой. Стресс может быть позитивным тоже. Помните, несколько лет назад в газетах писали – «феномен Пепеляева‑Гориновича»?

Беломестных хмыкает.

– Ну‑у! Что предлагаешь?

– По инициативе Егора Строганова в колонии вводятся элементы самоуправления. Я полагаю, это очень правильно.

Дормидонтыч при упоминании Егора морщится, но тут же напускает на себя деловой вид.

– Так. Продолжай.

– Я, Федор Дормидонтович, считаю: самоуправление важно распространить на самый главный аспект.

– Это на какой?

Развожу руками:

– Который мы только что обсуждали. Измерение своего исправления! Движения вверх или вниз. Понимаете?

Начальник глядит на меня с каменным лицом, поэтому торопливо поясняю:

– Воспитанники должны понимать, что это за шкала такая, иметь возможность обсудить это. А в идеале – сами  определять, кто из них в какой зоне.

…Беломестных начинает хохотать.

– Сами? Ты чего, Макар, им  предлагаешь решать, кто масса, а кто отрезок? Они тебе нарешают! А‑ха‑ха! Хо‑хо! Да ты блаженный, Макарушка!

– Так что же, – рявкаю я в ответ, – лучше, когда мы  их гнобим и уродуем, лишь бы ребята с отчаяния инициировались? Так, что ли⁈

Гляжу на него в упор.

Беломестных опрокидывает на китель остатки чая.

– А‑а, зараза!!! Пошел вон, Немцов! ВОН, Я СКАЗАЛ!

Перекрывая начальственный рык, в зимних сумерках за окном раздается вой. Нарастающий вой. С севера!

И тут же ему вторит другой. С запада, кажется. И с востока!

– Э… Это чего, Немцов⁈ – бормочет в недоумении Беломестных, перестав орать.

– Это Инцидент, Федор Дормидонтович, – отвечаю я. – Руны срабатывают. Если кто‑то сейчас за воротами – срочно внутрь! А вообще, можете не волноваться. Периметр тут профессионально устроен.

И добавляю, не удержавшись:

– В отличие от всего остального.

– Во‑о‑он пошел! – снова орет подполковник. – Потрынди мне тут! У меня Инцидент, а ты!!!

Пожав плечами, направляюсь к двери. Беломестных хватается за телефонную трубку, таращит глаза.

– Стой! Макар! Ты говоришь, мы тут под защитой?

– Как у Фродо за пазухой, Ваше высокоблагородие.

– Эт‑то хорошо… Но что с Тарой?

– А вот Таре я, Федор Дормидонтович, не позавидую.

Беломестных, так и не подняв трубку, опять кладет ее на рычаг. Трет переносицу. Глядит на меня растерянно.

– Ч‑черт… А ведь там Егор.

Глава 7

Накануне Рождества

– Николай, не пора ли тебе осадить с настойками? – замечает Фаддей Михайлович, хмуря кустистые брови. – Добро, ты бы ограничился аперитивом. Так ведь уже чай подали.

– Вино человеку – и бодрость, и крепость, – парирует дядюшка, и замахивает шестую рюмку клюковки, закусив без церемоний ложкой варенья с кедровым орехом. – Егор, может, таки составишь компанию?

– Нет.

За всё время в родительском доме я не выпил ни капли, и дядюшке посоветовал бы не налегать, а то он который день уж – пьет да спит. Впрочем, кому дать ему эту рекомендацию, найдется и без меня.

– Николай Фаддеевич, служба вечером, – робко замечает Ульяна. – Прилично ли будет в храме под шофе появляться? Да и в сон вас станет клонить – нехорошо…

– Служба? – изумляется дядюшка. – Мы разве туда хотим?

– Так ведь рождественская служба сегодня, праздничная! – удивляется в ответ Ульяна. – Мы и так на утреннюю не пошли… И пост не держим… Ну это, допустим, потому, что Егор приехал…

О, теперь понятно, почему тетушка печально вздыхала, когда я пирожные наворачивал и ей подкладывал. Ладно.

– Но уж на вечернюю – грех не пойти!

– Да я ведь, Ульянушка, знаешь, человек не религиозный… – тянет дядя, но тут Гнедич‑старший, кажется, пинает его под столом ногой.

А бабушка‑божий‑одуванчик Олимпиада Евграфовна неожиданно лязгает:

– Николай! – как тот киборг.

Дядюшка с кислой, досадливой миной (тут же как у Фаддея стала) отодвигает рюмку. И торопливо бормочет:

– Но в Рождество‑то, конечно, сам Бог велел церковь посетить… «Дым благовонный восходит к небу, жертвы пылают и боги внемлют мольбам смиренным земных сынов», гхм, да… Это, конечно, немного из другой оперы… А что туда надевать полагается, Ульянушка? Ноги у меня там не замерзнут?

Ульяна, радостно улыбнувшись, начинает объяснять дядюшке, как проходит рождественская служба.

Я маленькими глотками пью крепкий горячий чай – хочу поскорее уже закончить обед и подняться наверх.

В отцовский кабинет.

Слова тетки никак не давали мне покоя. Парфён с Таисией исчезли оттуда  – из кабинета. Ну, скорее всего. Фантастика?

Да, но нет – я в этом мире и сам уже путешествовал порталами. Правда, порталы в мирок йар‑хасут открывались совсем не просто: только в Хтони, только в каких‑нибудь стремных, глухих уголках болот, будь то зеркало глубокого омута или арка из вывороченных корней; только если тебе повезет. Ну то есть наоборот – не  повезет.