Системный Друид. Том 3 (СИ) - Ло Оливер

Одно из условий квеста на «Произрастание». Вырастить то, на что укажет Вяз. Семечко было ответом на вопрос «что именно», и оставалось узнать, как это сделать.

Я уже прикидывал состав почвы. Насыщенная глина в основе, добавить перегной из лощины, может, воду из слияния трёх ручьёв, и поддерживать температуру и влажность, создав тепличные условия в одном из горшков, которые стояли в мастерской Торна. Каменный бархат для удержания влаги, вытяжка из серебрянки для стимуляции корневой системы, и ежедневная подпитка маной через медитацию.

Система отозвалась, словно желая меня разочаровать в моих предварительных планах.

Панель возникла перед глазами, с мягким свечением, цвет меня насторожил. Такого я еще не видел. Плотный, оранжевый, почти кирпичный.

Объект: Семя Чёрного Вяза (единичное).

Качество: Исключительное.

Тип: Магическое растение, симбиотическое.

Описание: Плод Чёрного Вяза, стоящего на пересечении Лей-линий. Содержит концентрированную ману древа, накопленную за столетия. Способно произрасти в полноценный саженец при соблюдении специфических условий.

Условия прорастания:

Среда: Живая плоть с активными каналами маны.

Питание: Кровь носителя, обогащённая маной (минимум ранг Ученик).

Срок первичной инкубации: 14–21 день при стабильном питании.

Результат: Симбиотический побег, укоренённый в тканях носителя, формирующий связь между ним и материнским древом.

ВНИМАНИЕ: Процесс необратим после фазы укоренения. Семя потребляет ресурсы организма-носителя. Отторжение на поздних стадиях приводит к повреждению каналов маны.

Я перечитал текст.

Перечитал ещё раз.

Левый глаз дёрнулся.

Маленькое, блестящее, совершенно безобидное на вид семечко лежало на ладони, а серебристые прожилки мерцали в утреннем свете, как капиллярные сети на листе анатомического атласа.

«Среда: Живая плоть».

«Питание: Кровь носителя».

Это семечко прорастает в человеческом теле. Пускает корни в живую плоть, питается кровью, врастает в каналы маны и формирует связь с деревом, которому восемьсот лет.

Я посмотрел на вяз.

Древнее дерево, с которым я провёл десятки часов в медитации, которое я кормил и защищал, которому доверял и которое, как я думал, доверяло мне, только что предложило посадить своё семя в моё собственное тело.

Левый глаз дёрнулся ещё раз.

Глава 3

Лоза

Я сидел у корней вяза с семечком на ладони и смотрел на него так, как смотрят на предложение, от которого нельзя отказаться и, с которым нельзя согласиться.

Живая плоть. Кровь носителя. Необратимый процесс.

В прошлой жизни я бы рассмеялся. Ведь никогда не был суеверным. Прагматик до мозга костей. Человек, который не верит в приметы, не носит талисманов и считает гороскопы развлечением для скучающих. Идея вживить себе в ладонь семечко дерева казалась бредом, за который стоит лишить лицензии того врача, который подобное назначил.

Но здесь, в мире, где деревья выставляют защитные барьеры и роняют семена в ладони тем, кого считают достойными, правила были другими. Мана текла по корням так же реально, как кровь текла по венам. Мана-звери формировали ядра из стихийной энергии, и эти ядра превращали обычных зверей в существ, способных метать молнии и управлять камнем. Чёрный вяз, простоявший на пересечении Лей-линий восемьсот лет, накопил столько маны, что воздух вокруг него загустевал до осязаемости.

Если дерево такого уровня решило поделиться со мной чем-то, значит, оно знало, что делает.

К тому же система ни разу не подводила. Ни разу за все месяцы, с первой панели, подсветившей Сумеречного Волка на поляне у хижины, до последнего уведомления о Покрове Сумерек, полученном от альфы пантер. Каждая способность, каждый рецепт, каждое предупреждение оказывались точными, своевременными и полезными. Система давала информацию, решения оставались за мной, и каждый раз, когда я следовал её подсказкам, результат оправдывал риск.

Предупреждение о необратимости было честным. Система не скрывала опасности, выделила её отдельной строкой, оранжевой каймой, которую я видел впервые. Она говорила: это серьёзно, подумай, взвесь, прими решение с открытыми глазами.

Я посмотрел на вяз.

Чёрная кора, отполированная моими руками и глиной. Дерево, которое я кормил, защищал и с которым провёл десятки часов в медитации, постепенно выстраивая связь, тонкую и прочную.

После всего, через что мы прошли вместе, после подкормок и медитаций, после защиты от роя, после того, как девушка в чёрном платье кивнула мне из тени коры. Дерево доверяло мне достаточно, чтобы предложить что-то опасное.

Я перекатил семечко между пальцами. Серебристые прожилки вспыхнули от прикосновения, мелькнув искрами, и я ощутил покалывание, похожее на статический разряд, только глубже, теплее, проникающее под кожу до самых каналов маны.

Решение оформилось тихо, без внутреннего спора и драматических колебаний. Просто пришло ощущение правильности, глубокое и спокойное, какое бывает, когда выбираешь тропу, по которой уже ходил десятки раз, и знаешь каждый поворот, каждый корень, каждый камень.

Я достал нож.

Клинок лёг в правую руку привычной тяжестью. Левую ладонь я раскрыл перед собой, повернув к свету, и посмотрел на переплетение линий, пересекающих кожу от запястья к пальцам. В центре ладони кожа была чуть толще, грубее от мозолей, набитых за месяцы работы с луком и ножом.

Лезвие вошло в плоть одним коротким движением. Полтора сантиметра, глубиной в три-четыре миллиметра, ровно столько, чтобы раскрыть ткань и обнажить розоватую мышцу под кожей. Кровь выступила мгновенно, тёмная, густая, собираясь в ложбинке надреза алым зеркальцем, в котором отразилось серое осеннее небо.

Я вложил семечко в рану.

Овальная чёрная косточка с серебристыми прожилками легла в горячую плоть, и первое, что я почувствовал, был холод. Острый, пронзительный, будто к открытой ране приложили кусок льда. Он проник сквозь мышцу, добрался до сухожилий, коснулся кости, и на мгновение вся ладонь онемела, подарив ощущение, будто она вообще не принадлежит мне.

Потом семечко шевельнулось.

Движение было крошечным, едва уловимым, похожим на подёргивание сухожилия. Но я ощутил его всем телом, до последнего нерва, потому что это был первый импульс чужой жизни, зародившейся внутри моей плоти. Серебристые прожилки на поверхности семени вздрогнули, расправились и потянулись к краям раны тончайшими нитями, прозрачными и мерцающими, похожими на капиллярные сети, видимые только под увеличительным стеклом.

Нити коснулись живой ткани и вцепились в неё.

Пульсирующая и глубокая боль пришла следом, с ритмом собственного сердцебиения. Каждый удар пульса проталкивал кровь через рану, и каждая капля, коснувшаяся семени, вызывала маленькую вспышку серебристого света, видимую только мне. Семя впитывало кровь, обогащённую маной, и с каждым глотком корешки крепли, утолщались, врастали глубже в мышечную ткань.

Через минуту я аккуратно сжал пальцы, проверяя подвижность. Ладонь слушалась, хоть и с задержкой, болезненным натяжением в центре, где семечко угнездилось между слоями мышц. Разжал. Сжал снова. Пальцы двигались, хватка сохранялась. Ну вроде бы на моей боевой эффективности это не должно сказаться.

Я обработал рану мазью из каменного бархата, нанеся тонкий слой по краям надреза, стараясь не задеть область, где семя уже срослось с тканью. Мох-антисептик лёг поверх мази, и я обмотал ладонь полоской чистой ткани, затянув узел на тыльной стороне кисти.

Боль пульсировала ровно, ритмично, терпимая, похожая на тупую зубную боль, которая не мешает думать, но напоминает о себе с каждым ударом пульса. Я опустил руку и прислушался к ощущениям. Семечко сидело внутри ладони, как маленький якорь, и от него расходились волны тепла, едва ощутимые, похожие на лёгкое покалывание, которое бывает, когда отсиженная нога начинает оживать.