Трансформация понятия бунгаку в периоды Мэйдзи – Тайсё: любопытна и сложна. Набор мнений и теорий о сущности нового понятия литературы, о том, как ее называть и каков должен быть ее состав, чрезвычайно разнообразен, я представлю самые простые словарные примеры. 1830 г., англо-японский словарь: слово literature переводится как бунгаку, то есть весь круг письменных текстов, входящих в избранное культурой, но японской аналогией этого избранного все еще остаются те же тексты на камбуне. Карманный англо-японский словарь 1862 г. понимает literature как дзисири – «владение письменными знаками», «грамотность», тот же словарь в переиздании 1866 г. меняет значение слова literature на бунгаку, но это бунгаку все еще не литература в нынешнем понимании, в нем же слово humanist переводится как бунгакуся, а слово humanities объясняется как бунгаку сигаку оёби Гирися Ратэн-но гогаку-о матомэтэ иу го – «обобщенное название письменной культуры и поэзии, а также изучение греческого и латинского языков». Через десять лет после этого, в 1876 г. Эрнст Сатов, британский дипломат и японовед, в «Англо-японском разговорном словаре» («Эйва дзокуго дзитэн») переводит literature как бундо:, путь бун, или «дао [культуры] вэнь».
Еще один факт как свидетельство переходного этапа в процессе модернизации и в транзите смысла этого слова из древности в современность: японский дипломат, впоследствии мэйдзийский министр просвещения Мори Аринори, находясь в Америке, издал в 1893 г. книгу “Education in Japan”. Мори составил ее из ответов американских общественных деятелей на его вопросы, все, естественно, по-английски. Получавший тогда образование в Штатах китайский студент Янь Юн-цзин занимался переводом книги на китайский. Слово education в заглавии он перевел как бунгаку, при этом написал, что господин Мори включает в понятие бунгаку географию, физику, зоологию, математику, естествознание и т. д. – чуть ли не два десятка предметов. То есть слово бунгаку здесь по-прежнему значит «наука», но произошла замена конфуцианских дисциплин на европейские.
Та же ситуация сохранялась и в Японии: уже после начала Мэйдзи Ниси Аманэ, японский философ, учившийся в Голландии, побывавший главой нескольких мэйдзийских министерств поочередно, восстанавливал в 1868 г. Военную академию и ввел там отдел бунгаку, состоявший из четырех факультетов: политики и права, истории и этики, медицины и практических наук. Под последними понимались математика, астрономия, метеорология, химия, экономика и проч. Здесь мы видим то же старинное разделение всех видов знания на военные и гражданские, известное нам по письменным памятникам Китая и Японии прошлых лет [Судзуки Садами, 2005, с. 121].
Строительство новой культуры и нового самосознания в период Мэйдзи описано подробно во многих трудах японских и западных исследователей. В ходе этого строительства были усвоены многие западные концепции, среди них – понятие национальной литературы, которая с помощью мер по народному просвещению и образованию способна объединить самые разные слои общества и воздвигнуть что-то вроде здания национального самосознания.
К концу Мэйдзи был наконец сформирован корпус текстов японской литературы, куда были включены и мифолого-летописные своды, и моногатари, а также поэзия и драма, что раньше было бы немыслимо. В 1890 г. вышел двухтомник «История японской литературы» Миками Сандзи и Такацу Кувасабуро:, филологов, специализирующихся на японской литературе, при поддержке Отиаи Наобуми, поэта и тоже филолога [Миками Сандзи, Такацу Кувасабуро:, 1890]. Сразу вслед за этим изданием и на его основе начали выходить многочисленные школьные учебники, в которых была представлена японская литература более или менее в том виде, в каком она известна и теперь [Тиба Синъя, 2016, с. 21].
Отмечу напоследок определенный идеологический радикализм этого литературного корпуса. Он состоял в том, с чего именно мэйдзийские составители предпочли начать историю японской словесности. Мы привыкли считать, что в самом начале были мифолого-летописные своды «Кодзики» и «Нихон сёки». Однако на самом деле это не так: первым произведением в истории японских письменных памятников был все же буддийский философский трактат «Сангё: гисё:» – изложение трех буддийских сутр и комментарии к ним; согласно «Нихон сёки», этот трактат составлен в 606 г., то есть на сотню лет раньше «Кодзики». И вполне вероятно, что если бы правительство Мэйдзи избрало государственной религией не синтоизм, а буддизм, японская литературная история и нынешние учебники по ней начинались бы не с «Кодзики», а с этого обширного трактата, авторство которого на основе «Нихон сёки» гипотетически приписывается принцу Сё:току-тайси (VII в.), так сказать, апостолу японского буддизма.
Глава 2. Самоцветы и простые камешки: подходы к изучению документальной прозы эпохи Токугава
И. В. Мельникова
Документальная проза Японии в эпоху Токугава отличалась жанровой гибридностью, когда фрагменты дневников, мемуаров, путевых очерков могли быть объединены под одной обложкой. Со второй половины XVIII в. широко распространились сборники коротких записей, которые следовали традиции жанра дзуйхицу, но тематика их расширилась. В форме отрывочных «записок» дзуйхицу авторы не только изливали на бумаге думы и чувства, но и делились объективной информацией по разным отраслям знания (история, филология, этнография, естествознание, медицина, изобразительные искусства, театр и т. д.). В связи с низким статусом художественной прозы, распространением методов доказательной науки и общественным интересом к быту и повседневности эпохи Токугава, а также под давлением репрессий годов Кансэй, а затем и Тэмпо:, с начала XIX в. писатели-беллетристы (Санто: Кё:дэн, Такидзава Бакин, Рю:тэй Танэхико и другие) обратились к коротким очеркам о городской культуре, получившим название ко:сё: дзуйхицу – «ученые заметки». Подходы к изучению токугавской документальной литературы в целом и таких ее разновидностей, как дзуйхицу и ко:сё: дзуйхицу, включают анализ документалистики в контексте творчества отдельных авторов, изучение сообществ по интересам, в процессе деятельности которых возникали дзуйхицу, а также изучение языка и риторики документальных произведений, которые в новых условиях осуществляли передачу научной и социально-значимой информации.
КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: документальная проза Японии XVIII–XIX вв., жанр дзуйхицу, сообщества ученых и литераторов, коллекционирование, описание быта эпохи Токугава, О:та Нампо, Уэда Акинари, Санто Кё:дэн, Такидзава Бакин, Рю:тэй Танэхико.
В эпоху Токугава не было специального обозначения для «документальной прозы», то есть художественной прозы, опирающейся на факты. Но именно так хотелось бы назвать исторические сочинения, дневники, биографии, эпистолярии, путевые заметки и сборники разнородных записей, окрашенных личностным отношением к материалу, которые принято сегодня относить к эссеистике (или использовать японский термин дзуйхицу). Если же добавить учебно-дидактическую литературу, трактаты по различным областям знания, очерки профессиональных и региональных нравов, путеводители, хронику городских происшествий, мы получим то, что сегодня принято называть нон-фикшн. Это наследие токугавской эпохи в последние сорок лет подверглось существенному пересмотру, исследователи в Японии и за ее пределами начали рассматривать его не только утилитарно, как материал для изучения эпохи, но и с литературной точки зрения [Сираиси Ёсио и др., 1993, с. 11; Moretti, 2020].
В 1980-1990-е годы в Японии шла интенсивная работа над изданием собраний сочинений известных авторов токугавской эпохи, оставивших большое количество документальных произведений [О:та Нампо, 1985–2000; Рю:тэй Танэхико, 1990; Санто: Кё:дэн, 1992–2024; Такидзава Бакин, 1989–1990; Такэбэ Аятари, 1986–1990; Уэда Акинари, 1990–1995]. Однако традиционный в литературоведении метод изучения документальных произведений в контексте всего творчества и личной судьбы автора применим далеко не всегда, некоторых авторов токугавской эпохи мы не знаем даже по именам. Другой традиционный подход, жанровый, также затруднен ввиду «недифференцированного», мибунка, характера документальной прозы и «сосуществования», дзаккёсэй, различных жанровых пластов [Сираиси Ёсио и др., 1993, с. 11, 224]. Мы предпочитаем описывать эту особенность документальной прозы эпохи Токугава термином «гибридность».
