Пламенев. Книга XII (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Хрустнуло глубоко и очень приятно. Секира ушла в шею почти до обуха, и я почувствовал через рукоять, как сила, которая только что несла эти тонны, разом потеряла направление.

Он умирал недолго и тихо. Осел, завалился набок, а потом где-то наверху равнодушно сошел очередной пласт снега.

Я стоял над ним, дышал и ждал, пока руки перестанут звенеть. Пар от туши поднимался столбом и таял в просвете между кронами, снег вокруг был истоптан, изрыт, исполосован нашими следами.

В целом я не особо пострадал. Максимум пара ушибов. Против Зверя среднего Камня, причем далеко не слабого, это можно было считать отличным результатом.

Камень вынул из его затылка, провозившись несколько минут с доступом к черепу. Он был размером с яблоко, теплый, тяжелый, и светился ровным глубоким светом. Я подержал его на ладони и, разбив на несколько осколков, быстро проглотил, прежде чем они потеряли содержавшийся в них Дух. Из-за плотности энергии с ним нельзя было обойтись так же, как с малыми, и поглотить просто через руку.

Столп принял его привычно, обнял и отложил. Разбирать такое на ходу нельзя, для этого нужен покой, а здесь был чужой лес.

Но я знал уже сейчас, без разбора: даже этот Камень, взятый полноценным боем, даст меньше половины процента дороги до четвертой Чары. Меньше половины процента. И это уже можно счесть отличным результатом.

Но ничего. Дорога есть дорога. Со временем разберемся.

Вирр уже неспешно шел ко мне через поляну, оценивая мою работу с видом мастера, а Агата смотрела с его загривка на тушу застывшим внимательным взглядом.

Мы разделали тушу тут же, втроем. То есть работали мы с Вирром, а Агата сидела на лобовом щите и ела вырезку, которую я ей отрезал первой, и болтала ножками.

К концу разделки начало темнеть, если здешнее густение серого можно называть темнотой. Обратно мы шли уже в этих сумерках, и я нес с собой несколько тонн мяса для форпоста. Часть Вирр прикопал себе, чтобы съесть попозже, а остальное осталось лесу.

Второго среднего мы нашли через день, глубже, и этот был Вирра.

Мы вышли на него под вечер, в распадке, где чаща расступалась вокруг ручья, не замерзающего, видимо, никогда, и от него шел пар и запах железа. Зверь пил. Медведь, но не белый. Темно-бурый, почти черный, ниже Вирра в холке, но шире, кряжистее.

Я снял Агату с загривка, отошел к стволу и поставил рядом с собой. Она встала, где поставили, и больше не шевелилась.

Смотреть на полноценные бои Вирра со стороны, тем более на бои против Зверей, мне доводилось нечасто, и каждый раз я смотрел с одним и тем же чувством. Со стороны было видно то, что изнутри связи терялось. Насколько он был другой.

Я дрался расчетом, считал окна, искал возможности. Вирр не считал ничего. Он тек.

Медведь встал на дыбы, во весь свой рост, и заревел так, что с ближних ветвей поехал снег. Вирр даже не сбился с шага. Он шел ровным волчьим наметом, забирая вбок, и в последний момент просто исчез с линии, на которой его ждали лапы медведя, и возник сбоку, а его челюсти уже держали медвежье предплечье.

Дальше в распадке с минуту крутился один сплошной ком. Рев, снег стеной, треск подлеска. Медведь был тяжелее и бил страшно: один его удар пришелся Вирру по ребрам, пусть и вскользь. Волка отбросило на длину тела, и я услышал через связь короткую белую вспышку боли, которая его даже не затормозила.

А потом ком распался, и стало видно, что все уже решено.

Медведь стоял враскоряку, припадая на разорванную переднюю лапу, и вертел головой, а Вирр мягко ходил вокруг него по дуге, не приближаясь, и в его ходьбе не было ни злости, ни спешки. Он ждал конца.

Медведь дернулся раз, другой, попытался достать, но провалился на больной лапе, и в этом провале Вирр вошел снизу и сбоку под челюсть, и все кончилось.

Агата рядом со мной шумно выдохнула. Я посмотрел на нее. Она следила за всем боем не мигая, подавшись вперед, и сейчас в ее красных глазах стояло выражение, которое я не взялся бы назвать. Не страх и не восторг. Узнавание, пожалуй. Как будто ей показали что-то из дома.

Камень медведя Вирр отдал мне, аргументировав, что у него есть возможность охотиться, когда я на Стене. Я не стал отказываться, разумеется.

А на пятый день со Стены в глубину Тайги вышел рейд.

Глава 4

О нем объявили накануне. Ежемесячная проверка Страшил, сбор у восточной клети лифта через час после побудки. Я слышал о Страшилах краем уха еще в первые дни, но что это такое, представлял смутно, и вечером накануне прямо спросил Рябова.

— Увидите, — сказал Рябов с удовольствием человека, которому есть что показать. — Полтораста лет стоят. Наше все, между прочим. Без них тут служило бы втрое больше народу, и служба была бы совсем другая.

Утром у лифта собралось почти двести человек. Весь мой клан определили в рейд, видимо, чтобы показать нам, что это такое и для чего устраивается.

Когда все собрались, под командованием трех старших офицеров отряд поднялся на гребень, а потом спустился на грузовой клети на сторону территории Зверей.

Тут нас разбили на группы по десять, каждой выдали цели, и дальше группы уходили в тайгу веером — каждая по своей дуге. Наташина десятка ушла на восток, Мишина — на юго-запад, и я проводил каждую глазами.

В моей группе меня сделали командиром, но, так как я никогда не участвовал в рейдах, в качестве навигатора и спеца был выбран старожил Улья. Пятый Круг, сухой, легкий, с лицом из одних морщин и привычкой держать за щекой кусок лиственничной смолы. Звали его все просто Дедом, и он охотно отзывался. И еще было восемь Третьих Кругов: четверо моих, четверо местных.

— Значит, смотрите, — сказал Дед вместо знакомства, развернул кусок кожи с картой и повел пальцем. Карта была нарисованная от руки, засаленная до блеска, и точки Страшил на ней были разбросаны равномерно по всей тайге. — Девять точек, крюк на полторы сотни верст. Вернемся быстро, если ничего не случится.

Вирра я предупредил еще с вечера. «Люди идут в тайгу, много, на весь день. Уйди подальше сам и Агату уведи, и не показывайтесь». От него пришло спокойное согласие, и с утра связь молчала.

Шли ходко. Третьи Круги держали темп легко, и первые часы рейд был похож на прогулку, если не считать иногда попадавшихся нам по пути Зверей.

Первую Страшилу я увидел издали и сначала принял за сухое дерево.

Из наста торчал штырь. Металлический, темный, в два человеческих роста, граненый, с оплывшими наледями по граням. Вокруг него на десяток шагов снег лежал странно, мелкой рябью.

— Не подходи вплотную, — сказал Дед, хотя я и не собирался. — Зубы сведет.

Он был прав. Уже с пяти шагов я почувствовал — не ухом, Духом. Штырь звучал на одной ноте: тонкой, непрерывной, неприятной, как звенит на морозе натянутая проволока. Звук уходил в землю, расходясь от штыря во все стороны, и снег рябил в такт этому звуку.

— Что внизу? — спросил я.

— Артефактная луковица, так это называют. — Дед присел у штыря на корточки. — В земле, на глубине. Она и поет. Штырь так, горло.

— И что она поет?

— А вот это, командир, самое интересное. — Он поднялся, отряхнул колени. — Она им охоту отбивает. Не жрать — это не тронь, жрать они горазды. Плодиться.

— Постой. — Я решил, что ослышался. — То есть весь этот звон в земле для того, чтобы звери не…

— Чтоб не спаривались, да, — с удовольствием подтвердил Дед. — Ты не первый так смотришь. Все сперва думают, что это отпугивает. Ничего она не отпугивает. А вот желание отбивает. Так что создавать гнезда и растить мелочь Звери уходят настолько далеко, что это уже не наша забота. Меньше выводков у Стены — меньше Зверя у Стены. Меньше Зверя — меньше нас тут надо.

Достав из рюкзака толстые зеленые перчатки, он ласково похлопал штырь по граненому боку, как рабочую лошадь по шее.

— Полтораста лет поют. До них, старики рассказывали, на Стене стояло втрое больше народу, и никаких Третьих Кругов — они бы просто не справились. А теперь вон, мы с тобой ходим, проверяем, и хватает.