Травница и витязь (СИ) - Богачева Виктория

— Ну, чего стоишь, сын своего отца? Ступай дрова колоть. Да и ты ступай, неча глаза мне мозолить, — это уже лекарю Стожару.

— Зачем баня? — спросил Вечеслав, и ведун посмотрел на него как на расшалившееся глупое дитя, которое спрашивает, отчего ночь сменяет день.

— Будем умирать, — всё же ответил старик.

Крутояр почти вслепую нащупал топор, который в каждой избе хранили в одном месте возле печки, и вылетел на трескучий мороз. В ушах стояли слова ведуна: сын своего отца.

Такие простые, ведь каждый их них был сыном отца, но княжича пробрало до самых костей, и он едва заметил, что снаружи стало холоднее, он вообще не почувствовал мороза из-за жара, который пылал внутри.

Вдвоём с лекарем Стожаром они сложили такую поленницу, что хватило бы до весны. Всё время, пока пыхтели на морозе, Вечеслав не выходил из избы, и Крутояр порой тревожно оборачивался и всматривался в потемневшие от времени бревна и чутко прислушивался, но ни звука до него не доносилось.

— Не тревожься, княжич, — молчаливый лекарь расщедрился на доброе слово. — Коли сразу взашей не прогнал, теперь уж всё хорошо будет.

И у Крутояра и мысли не мелькнуло удивиться и спросить, неужто и впрямь старик одолел бы трёх дюжих мужей? Потому что знал, чуял сердцем, что одолел бы, да так, что до Нового града костей не собрали бы.

Также вдвоём они растопили баньку, и вновь Крутояр не дивился и не роптал. Он, княжий сын, топит баню словно какой-то холоп.

Всё было правильно, каждый из них был на своём месте.

Они даже не успели заглянуть в избу и сказать, что баня прогрелась, когда ведун появился на крыльце. Старик и впрямь чуял. Он сжимал в ладони короткий нож — не боевой, а с выщербленным лезвием и костлявой рукоятью.

Крутояр, увидев, не сдержал усмешки.

За Ведогором с крыльца спустился Вечеслав. Шёл десятник босой, в одних портках. Его дыхание клубилось в морозном воздухе, но он не дрожал. На обнажённой груди не висел привычно потёртый шнурок с оберегом Перуна.

Дверь скрипнула, и из бани дохнуло горячим паром. Ведогор поднял нож и тихо пробормотал слова, которых Крутояр не расслышал. И только потом они вошли внутрь — ведун первым, а за ним босой десятник. И плотно закрыли дверь, словно отрезав себя от мира снаружи.

Или мир снаружи от себя.

2

Утром Крутояр очнулся в том самом поселении, в которое отправил сопровождавший их отряд, в избе ошалевшего от нежданных гостей старейшины. Он сел на лавке и потряс головой, которая гудела так, словно в ней поселился пчелиный рой. Светлые волосы закрыли лицо и упали на плечи, и он отвёл их, встретившись взглядом с Вечеславом.

Тот сидел на скамье напротив, бодрый и довольный.

Крутояр нахмурился, припоминая: он и лекарь Стожар долго дожидались снаружи ведуна с десятником, пока те не выйдут из бани. И даже холода не чувствовали, что диво, ведь мороз к ночи стал совсем трескучим. Потом старик, докрасна накалив в печи оберег Перуна, заставил княжича пролить на него и на небольшой деревянный идол кровь, порезав руку. Это же сделал и Вячко, и Ведогор, а вот после...

После в голове стоял густой туман, как бывает утром над рекой. Крутояр не помнил, как они вернулись к лошадям да выбрались из лесной глуши, не заплутав нигде и не сбившись с тропы, а ведь их путь освещала только круглобокая красавица-луна.

Княжич посмотрел на левое запястье, замотанное чистыми тряпицами. Чуть сдвинув их, увидел свежий порез. Стало быть, не почудилось.

— Я тоже ничего не помню, — сказал Вячко. — Но порез есть.

Крутояр вскинул на него взгляд и покачал головой.

— А где лекарь Стожар?

— По избам пошёл, — хмыкнул десятник. — Местные как прознали, что аж из Нового града к ним лекарь заявился, так едва не разорвали, пока каждый к себе тянул.

— Погоди... — Крутояр облизал сухие губы и обшарил взглядом небольшую избу.

Увидев у печи ушат с водой, порывисто поднялся, но замер, не сделав и шага: голова кружилась. Кое-как справившись с собой, добрался до ушата и залпом осушил целиком, и тонкие струйки потекли по подбородку и впитались в рубаху.

— Погоди, — повторил он, напившись. — Когда они поспели-то?

— Давно рассвело, — усмехнулся Вечеслав. — Тебя не будили.

— Не помню, как здесь оказался, — Крутояр опустился на лавку и растёр ладонями лицо.

Десятник перестал ухмыляться и отвёл взгляд.

— Никто не помнит.

Княжич молчал некоторое время, осмысливая.

— А я ещё не верил матушке, когда она рассказывала про старуху-ведунью, которая ушла из терема, как я родился... Её звали Винтердоуттир, дочь Зимы. И она творила жуткие и добрые дела.

Вечеслав только кивнул. Про эту ведунью слышал и он. Многие на Ладоге слышали.

— Ты... как? — хрипловатым голосом спросил Крутояр.

Он пытался подобрать верные слова, но они все никак не шли в голову, и вопрос прозвучал глупо, но Вячко понял. Он улыбнулся и взъерошил на затылке тёмные волосы.

— Хорошо, — просто ответил он.

Крутояр был готов биться о заклад, что нынче лицо десятника казалось ему... иным. Не таким, как вечером накануне. В нём словно что-то изменилось, невидимое глазу, но очень, очень важное. Вслух, вестимо, он не сказал ничего, только коротко улыбнулся и поднялся с лавки.

— Пойду снегом разотрусь. Да и возвращаться пора, я обещал отцу, что до вечера будем на Ладоге.

Вечеслав, встав с лавки вместе с ним, шагнул вперёд и придержал княжича за плечо.

— Нынче Мстиславу хочу засватать. Пойдёшь дружкой?

— А то! — радостно оскалился Крутояр. — Погоди, такое с тебя вено стрясу, не расплатишься!

И, расхохотавшись, бросился прочь из избы как был — в полотняных портках да рубахе. Выскочил на морозный воздух, отбежал немного от крыльца и зачерпнул пригоршню снега, щедро растирая лицо и тело под рубашкой. Княжич опомниться не успел, когда на голову ему приземлился огромный снежный шар. Ошалело отфыркиваясь, он развернулся на босых пятках: в паре шагов от него довольно ухмылялся Вечеслав.

— Ну, десятник! — взревел княжич и, словно молодой бычок, бросился на него вперёд головой, влетел в крепкий живот и принялся отчаянно бороться, силясь сбить его с ног.

Когда пришли в себя, от души извалявшись в снегу, вымокшие насквозь и раскрасневшиеся, увидали, что поглазеть на буйство княжича и дружинника собралось почти всё поселение. Матери гоняли прилипших к забору девок, старики посмеивались, а остановившийся чуть в стороне лекарь Стожар укоризненно качал головой.

Баню утром топить не стали, так что пришлось им согреваться самим, уже в избе. Наскоро поели, что собрала для них на стол жена старейшины, и отправились восвояси. Перед тем как уезжать, Крутояр опустошил кошель, отдарившись за постой серебром.

Всю дорогу до Нового града княжич силился припомнить, как же они добрались до поселения накануне в темноте, но в памяти ему словно кто-то сделал огромную прореху, и часть её буквально исчезла. Ещё он спрашивал про себя, не солгал ли ему Вячко. Может, он — единственный из всех, кто запомнил?.. Но вслух об этом княжич не заговаривал. Довольно того, что оберег Перуна вернулся туда, где ему полагалось быть: на воинский пояс рядом с ножнами.

Стоило появиться на подворье наместника Стемида, как Крутояр отвлёкся от всего, что приключилось ночью у ведуна. Вечеслав готовился к сватовству, а княжич сперва показался на глаза отцу, а после взялся за обязанности дружки. Наведался к дядьке Стемиду и Рогнеде Некрасовне, проследил, чтобы не забыли про каравай, собрал целую толпу, чтобы идти в горницу к Мстиславе, выцепил Лютобора и велел приглядывать за сестрой, чтобы та никуда не ушла, а под конец едва ли не силком вытолкал из горницы Вячко, который никак не решался сделать первый шаг.

Ну, а после княжичу сделалось совсем весело. Обрядовые слова лились у него изо рта сладкой песней, выторговывать невесту у наместника и Рогнеды Некрасовны было одно удовольствием, коситься на белого, как молоко, Вечеслава — и того краше.