Дикая тварь из дикого леса была заперта во дворце, словно в клетке. Тварь, она и есть тварь! Несчастное создание его величества императора, которое он так сильно любил, что не отпускал от себя до последнего смертного вздоха.
Императорский камергер, завидев Руперта в коридоре, устремился к нему, чтобы схватить за руку и бесцеремонно поволочь за собой. Подобное отношение к особе императорских кровей считалось недопустимым для слуги, однако Руперт уже сталкивался с такого рода хамством, поэтому с шипением вырвал руку и рявкнул сквозь зубы:
– Не трогай меня!
– О, простите, ваше высочество, – заблеял камергер, торопливо распахивая перед Рупертом двери императорских покоев. – Просто их величество уж так ожидают вас, так ожидают…
В глазах мерзавца не читалось и тени раскаяния за собственную наглость.
Войдя, Руперт обнаружил, что, несмотря на дневное время, внутри темно, как в полночь. В углу комнаты возился белый зверь. Завидев его, камергер изменился в лице, зажмурился и решительно попятился назад, к спасительной двери.
– В-ваше величество, – слабым голосом позвал он. – Ваше величество, прибыли их в-высочество Лаперта. Разрешите откланяться?
– Иди, иди, – скрипуче захихикал кто-то из темноты.
Камергер с облегчением удалился.
А тот, кто хихикал, вышел из угла. Сразу стало понятно, что вопли, услышанные Рупертом в коридоре, издавал не он, хотя его собственный голос был отвратителен, словно кто-то царапал неровным ногтем по оконному стеклу.
– Она опять сломалась, – проскрипел человек, жадно всматриваясь в Руперта в полутьме. – Опять сломалась.
Вопли продолжались, следуя один за другим и сводя с ума. Руперт молчал.
– Почини ее! – каркнул император. – Чини скорее, я так больше не могу. Быстрее, давай, ну!
Его глаза были безумными. Руперт с отвращением отвел взгляд, но, по всей видимости, это не понравилось императору. Подскочив к Руперту, он с оттяжкой ударил его по лицу, и принц упал. Голове стало мокро и горячо – похоже, удар рассек кожу на лбу.
Принц замер на полу, не пытаясь встать и не шевелясь, будто вовсе не чувствовал боли. Наблюдая за его бесстрастным лицом, император с ненавистью сопел, но Руперт был уже далеко отсюда. Его внутреннее зрение расширилось, слух обострился, и он увидел перед собой графа де Белуа, который встретился со своей дочерью.
Руперт замер, по-прежнему глядя в пол перед собой и видя на нем лицо отца Ларриет. Безусловно, они были похожи – вероятно, не внешностью как таковой, а манерой держаться. Руперт припомнил единственную встречу с графом на каком-то приеме много лет назад, когда они вежливо представились друг другу и разошлись. Лицо графа, все иссеченное морщинами, уже тогда имело сдержанное, почти мягкое выражение.
Протянув руки навстречу своей почти уже взрослой дочери, он обнял ее, как ребенка, и нежно поцеловал в щеку.
– Ты в порядке, дорогая моя! – сказал он, с облегчением улыбаясь.
– Папа, у вас все хорошо? – с нежной тревогой спросила Ларриет.
Тот качнул головой:
– Сейчас речь не обо мне. Мы возвращаемся в Белуа, дочка.
«Давай, забери ее с собой», – подумал Руперт, чувствуя, как странно колотится его сердце, и бессознательно прижал ладонь к груди, словно пытаясь его успокоить.
– Де Белуа, – произнес он.
– Что? – спросил император.
– Как много знает граф де Белуа обо мне?
– Граф де Белуа? – повторил император. Казалось, при упоминании этого имени его гнев стих, а замутненные глаза сверкнули. – Почему ты о нем спрашиваешь? Неужели этот ядовитый червяк снова принялся ворошить… Нет-нет, не может быть!
Руперт медленно, сустав за суставом, поднялся с пола, не отрывая взгляда от озадаченного лица. В теле что-то хрустнуло, он стер ладонью кровь со лба – и сразу стало лучше видно.
– Нет, – продолжал бубнить император, – он бы не посмел… Почему ты вообще спрашиваешь? Вы что, знакомы?
– Нет, ваше величество, – излишне официально ответил Руперт. – Я не близко знаком с графом де Белуа. И спрашиваю не о том, что он мог… ворошить, а том, как много он знает обо мне.
– Не знает, – каркнул император. – Ничего не знает! Хотя… нет, может, что-то и знает…
Он затряс головой и попятился, нервно оглядываясь. Женщина, скорчившаяся в углу, продолжала издавать жуткие вопли, похожие на крики умирающего животного.
Император неожиданно запрыгнул на кровать, и в тот же момент несчастное создание, которое, по всей видимости, когда-то было женщиной, поползло к нему, разевая рот и издавая воющие звуки.
– Ру-у-у… – тянуло оно. – Ру-у…
Существо больше не вопило, но его хриплый нечеловеческий голос показался Руперту еще страшнее. Нет, не может быть, чтобы она звала его. Это просто остатки былой привычки, случайные проблески в погибшем мозге. Он крепко зажмурился, чтобы не видеть ее, а она ползла, подвывая, к кровати, ноги и руки ее были вывернуты под неестественными углами. Горло принца сжал спазм.
– Скажите мне, отец.
– Ларриет…
– Отец, прошу вас, расскажите мне все. Так дальше нельзя. Если я вернусь в Белуа, это ничего не изменит. Я знаю, вы что-то от меня скрываете и должны рассказать мне, что именно!
– Лари, дитя, верь мне. Ты должна мне верить. Из всех людей на свете – именно ты. Я понимаю, девочка моя, я сложный человек. И это нелегко – поверить на слово, просто потому, что тебе сказали: «Верь!» И все-таки я тебя прошу…
Молчаливый свидетель их разговора, Руперт не сдержал смешка.
– Я верю вам, отец, – прозвучало в его ушах.
«Лжет», – подумал он. Лжет, чтобы вывести отца на откровенность. Лжет довольно неумело, но это видит он, Руперт, а не граф де Белуа, потому что Руперту уже случалось слышать, как Ларриет говорит неправду.
Оглядывая глазами Ларриет комнату, в которой она находилась, Руперт увидел в отражении оконного стекла ее лицо. Она встретилась с ним взглядом и вдруг усмехнулась, будто забавляясь и над отцом, и над собой.
Она не лжет, вдруг осознал Руперт. Она действительно верит своему отцу. Он едва удержался от ругательства, уже готового сорваться с языка. Какая же идиотка! Слепая дурочка! Понимает ли она, куда идет, или просто прет, не разбирая дороги?!
– Отец, – тем временем сказала Ларриет. – Прошу, не волнуйтесь! Я вам верю. И буду верить впредь. Я знаю, вы не из тех, кто творит дурные дела.
– О, Ларриет, – горько вздохнул граф, а она продолжала:
– Если не верить вам, то нельзя верить вообще никому. Только… это ведь не вопрос доверия. Я просто должна знать, что вы замышляете. Вообще-то, – вдруг замялась она, – на самом деле… я…
До него донесся какой-то шум. Руперт резко повернул голову к источнику звука и увидел, что воющая женщина оказалась на кровати, куда ее втащил император. Внешне она, пожалуй, уже не напоминала человека – разве что ее кожа была мягкой и белой.
Белый. Снежно-белый, сияющий, слепяще-белый цвет. Когда он пытался ее вспомнить, в голову всегда приходило именно это. Ее некогда золотые, будто впитавшие сияние солнца волосы теперь высохли и безжизненно висели, и лишь тонкие, словно высеченные умелым резцом черты еще напоминали о том, какой красавицей она была.
– Ру, – невнятно выла она. – Ру-у, ру-у, ру-у-у…
Руперт сглотнул.
Рука женщины, недавно сломанная императором и потому странно изогнутая, дернулась. Он не был до конца в этом уверен, но, кажется, ее трясущийся указательный палец уткнулся в него. Руперт оцепенел на мгновение, его сердце заколотилось. Нет! Не зови меня! Я пока еще не могу дать тебе то, чего ты хочешь!
– Проклятье, – скрипуче выругался император. – Ну давай же, чини ее! Она не работает как следует!
Он с досадой схватил ее за плечи и оттолкнул от себя, отчего она едва не скатилась на пол. Однако тут же, спохватившись, император кинулся вперед и потянул ее обратно. Женщина подергивалась, но не сопротивлялась.
