Граф быстро пробегал глазами строчки писем Ларриет и понимал, зачем она сбежала во дворец, почему лгала ему и не могла объяснить всего этого раньше.
Наблюдая за лицом отца, которое по мере чтения каменело, Ларриет на всякий случай отступила назад и горько улыбнулась. Наверное, лучше было бы рассказать ему все, когда она только вернулась в свои двенадцать? Но тогда ей казалось, что правильнее ничего ему не рассказывать. Разве не была она убеждена, что отец не имеет никакого отношения к мятежникам? Два года назад Руперт виделся ей совершенным злом, а отец – невинной жертвой подлеца и тирана. Тогда Ларриет ни секунды не сомневалась, что принц не имел ни малейшего повода утопить дворянское сословие в крови. И все-таки в конце концов в ее душе проклюнулись зерна сомнения. Теперь Ларриет хотела знать, что именно скрывает от нее отец.
Граф дочитал последнее письмо и поднял голову, глядя на дочь остановившимся взглядом.
– Это… правда? – глухо спросил он, и его голос дрогнул.
Когда он только приступил к чтению, ему показалось, что все это дурная шутка, розыгрыш… Однако Ларриет никогда не была склонна к такого рода забавам, тем более настолько безумным. Ее бледное, чересчур серьезное личико только убедило его в том, что все это не шутка. Граф понял, что дочь написала правду, и страшно побледнел.
Ларриет была поражена тем, как отец отреагировал на ее письма. Она ждала, разумеется, что он удивится, но не думала, что он будет настолько шокирован. Ларриет лишь раз в жизни видела подобное выражение на его лице. Тогда солдаты императорской армии под предводительством Луиса Бадена входили в Белуа. И когда отца с Луаном уводили на смерть, а она, рыдая, цеплялась за них обоих, граф де Белуа обернулся и взглянул на нее в последний раз с точно таким же лицом, как сейчас.
– Отец, – с тревогой сказала она, – с вами все в порядке?
Граф пошатнулся, словно его не держали ноги, и Ларриет заботливо подхватила его под локоть. В ответ на ее слова он посмотрел на нее сверху вниз с жалостью и покаянно склонил голову.
– Тебя похитили из-за меня, бедное дитя, – тихо произнес он.
– Я ведь говорила вам, что это недоразумение, – мягко возразила Ларриет. – Трисс просто все не так поняла.
– О нет. – Он печально усмехнулся. – Маркиз никогда не допустил бы подобного… недоразумения. Лари, у меня в столице тоже есть доверенные люди. Не утешай меня. Просто де Гортен начал меня подозревать.
– О чем вы говорите, отец? – растерянно спросила Ларриет, еще шире раскрывая свои и без того большие глаза. – В чем он может вас подозревать?
Граф не отвечал, словно не услышал вопроса. Воспоминания нахлынули на него, и память о былом, жестокая и хрупкая, разлетелась перед его мысленным взором на тысячу осколков, каждый из которых вонзился ему прямо в сердце.
Слабо застонав, он закрыл обеими руками лицо. Как только он мог взять подобный грех на душу?! Как только он мог не сдержать?..
– Скажи, дитя мое, – надтреснутым голосом спросил граф, – все, о чем ты написала, произошло в самом деле? Это правда? Неужели ты…
– Да, папа, – тихо ответила она. – Все так и было. И потому вы должны рассказать мне правду. Отец, скажите, неужели вы задумали предательство? Вы… что-то знаете?
– О нет, – вздрогнул он. – Ларриет, детка, ты должна мне верить. Из всех людей – именно ты! Клянусь, я и в мыслях не держал ничего подобного.
– Отец, я верю вам, – сказала она. – Я вас знаю. Вы не из тех, кто будет лелеять подобные честолюбивые планы.
Граф мрачно промолчал.
– А вы? – в свою очередь спросила она. – Вы мне верите?
«О, дитя мое, – подумал он. – Разве могу я тебе не поверить?»
Он протянул руку и коснулся ее нежного лица. Пусть она вела себя как взрослая девушка, но ее щечки оставались по-детски мягкими. Самым любимым его воспоминанием было то, как эта малышка бежала по бескрайним лугам и полям в Белуа… Эта маленькая девочка была такой хрупкой… и храброй! Она ничем не походила на своего трусливого отца. Она была целеустремленной и упрямой и следовала по избранному пути до конца. Он не заслуживал ее, этой драгоценной дочки.
– О, я верю тебе, – глухо проговорил он.
Какое право он имел теперь не верить Ларриет, которая так безмятежно и твердо сказала, что доверяет ему, когда он был не в силах что-либо объяснить! Он был обязан поверить каждому ее слову, как бы невероятно оно ни звучало, – обязан был верить тому, что она видела будущее и на своей шкуре испытала падение дома де Белуа и чудом вернулась.
Все это разбивало ему сердце. Его маленькая дочка умерла во цвете лет, едва начав жить, и видела, как на гильотине погибли страшной смертью ее родители и младший брат. Все это была его, графа де Белуа, вина.
Он стиснул ее тоненькие плечи и заглянул в лицо. Ларриет мягко улыбалась.
– Девочка моя, – проговорил он. – Я так виноват перед тобой!
Она удивленно подняла брови.
– Я бесполезен, – выдохнул граф. – Я не смог тебя защитить.
– Ну что вы, папа!
– Но предательство, – его передернуло, – мятеж… Какой кошмар! Нет-нет, никогда. Клянусь тебе, дитя мое, я никогда не лелеял таких честолюбивых планов.
Никогда в жизни он не готовил никакого мятежа, поскольку не жаждал императорской короны. Да что там, он был настолько малодушен и труслив, что даже не смел выступить против несправедливого наследования престола. Где ему было бунтовать – ему, который из трусости перед безумием императора делал вид, что не замечает страданий бедной женщины, угодившей в его лапы!
– Я знаю, папа, – ласково проговорила Ларриет. – Я знаю, что вы не такой!
Граф поджал губы, стыдясь встретиться глазами с юной дочерью.
«О нет, Ларриет, – думал он. – Я именно такой. Даже не так. Я много, много хуже, чем ты обо мне думаешь».
– Отец, – тем временем заговорила Ларриет. – И все-таки… почему нас несправедливо обвинили?
Граф молчал, и она взмолилась:
– Пожалуйста, ответьте мне! Что бы вы ни задумали, во что бы ни ввязались – мне нужно знать!
Губы графа искривились.
– Узнав правду, боюсь, ты иначе станешь на меня смотреть, – сказал он.
– Нет, – твердо заверила она. – Что бы ни случилось, вы останетесь моим отцом.
Граф покачал головой.
– Ты… – начал было он и осекся.
– Да? – спросила Ларриет.
– Ты лучше меня, детка, – горько проговорил он. – Я вырастил тебя – но ты гораздо, гораздо лучше, чем я.
Он горько рассмеялся и начал свой рассказ. Рассказ о прошлом, которое было погребено в самом дальнем уголке его души, о том, как он, самый жалкий из всех мужчин, делал вид, что ничего не знает о трагедии несчастнейшей женщины на свете.
– Ее звали Евой, – сказал он.
* * *
Ее звали Евой, и она была молода и прекрасна настолько, что принимала как должное каждый счастливый день своей жизни. Дитя войны, Ева выросла круглой сиротой, но ее красота и талант с лихвой покрывали скромное происхождение. Благодаря им она стала самой известной танцовщицей Арделла.
– За что ты меня любишь? – часто спрашивал прекрасную Еву ее избранник Клод. Он искренне не понимал, что Ева в нем нашла.
Но Ева лишь смеялась в ответ на его расспросы, ведь блистательный принц крови Арделла считал себя много хуже нее, простой танцовщицы, и не мог поверить, что она выбрала его. Ева находила это очаровательным.
– А ты? За что ты меня любишь? – в свою очередь допытывалась она, и теперь уже Клод не знал, что отвечать.
Любил ли он ее за то, что она была красива?
В Арделле, раю танцовщиц, выступало много прелестных женщин. Ева, безусловно, была красавицей, и все же ее главное очарование заключалось не во внешности. Публика любила ее больше всех не потому, что она была красива, а напротив, она была красива потому, что ее любили. Самая востребованная танцовщица Арделла, Ева оказалась неожиданно застенчивой и легко краснела по пустякам. Она чудесно улыбалась, очень тепло и искренне, и ее нежная улыбка не раз согревала сердца обитателей Арделла в трудные времена.
