Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

Черт, этак он своим воем Гнедичей переполошит…

– Тогда просто признай за мной право пользоваться эти камнем, – убеждаю карлика. – Подумай: как я иначе попаду вниз? Непонятно. А если мне ты  поможешь – явлюсь с официальным визитом! Владыки признают меня, и всё только благодаря тебе! Твоему приглашению ! Понял? Это твой золотой шанс, Сопля!

Карлик перестает верещать. Но всё еще тяжело дышит, трясется. Камень по‑прежнему эманирует маной, готовый к использованию.

– Ты же должен попасть домой? – напираю я. – Обещаю, открою тебе дорогу!

И Сопля принимает решение.

– Признаю! Признаю, ладно! Ты – Строганов, это твой камень!

Эфир всплескивается.

Острая грань каменюки сама собою распарывает мою ладонь. Больно!

И… Вправду не нужно иконок. Они просто для понтов.

Безо всяких «кнопок», одной готовностью, одним только пожеланием я способен перенестись в Изгной. Куда решу. Как говорил йар‑хасут? «Туда и куда нужда есть»? Точно! Так и работает.

Только нужно заплатить цену кровью. И цену немалую!

Ковер в кабинете абсолютно чист – ни капли на него не упало. Камень впитал в себя всё.

Но меня шатает. Шкурой, задницей, магической чуйкой ясно понимаю: нет, не готов я сейчас отправляться к Владыкам. Не потяну. Сейчас мой максимум – открыть портал на болота.

Но это сделать – необходимо. Я пообещал!

Отталкиваю ладошку Сопли.

Домна сдержанно информирует из колонки:

– Фаддей Михайлович направляется в кабинет, к вам. Полагаю, появится в течение пары минут.

Я простираю руку.

Портал вспухает на стене кабинета: совершенно пустой, белой, чистой, лишь обрамленной поверху красивой аркой. Теперь‑то я знаю, для чего это стена здесь!

В мареве смутно различимо болото: кочки, занесенные снегом, низенькие кусты. Луна: одну видно в окно кабинета, другая висит там, над топями.

Сопля на низком старте.

– Стой, – торопливо говорю я ему. – Стой! Говори: куда еще можно попасть? Болото, дворец Владык, Переправа… Еще из чего состоит Изгной?

Сопля мнется: на такие вопросы – помнится, на социологии их называли «открытые» – ему отвечать сложно. Так уж устроены йар‑хасут. Вопрос должен быть «закрытым» – когда варианты ответа понятны, когда нужно сказать да или нет.

– В колонию! – осеняет меня, – могу я телепортироваться в колонию? Есть ли там Изгной?

Карлик мелко кивает.

– На краю! Там, где стоит колония, – тут он хихикает, слово кажется йар‑хасут дурацким, – там владения князя Чугая. Они с вашей колонией цепляются краешками.

– Ого… Князя? Чем этот йар‑хасут известен? Несколько велик?

– Чугай – он принадлежит высшей ступени Низших, – рассказывает Сопля, – как и госпожа Лозысян. Но с Владыками у него давний раздор! Жить пытается наособицу – они, мол, ему не указ. Мечтает о мене небывалой силы, чтоб всех превзойти. Крепит свой удел!

– Это что значит?

– Сделками себя окружает и договорами, – объясняет Сопля, – с людишками местными. Которые власть имеют.

– Что‑о⁈

За дверью уже раздаются шаги Фаддея Михайловича.

Машу Сопле: ладно, пошел! Карлик, путаясь в полах пальто, едва не потеряв очки с носа, кидается в телепорт. Бормочет:

– Еще и с прибытком вернусь, с вещичками: ай да я!

– За шмот должен будешь! – напутствую я его, захлопываю портал и едва успеваю положить камень на место. Дверная ручка поворачивается.

– Егор? – в сухом голосе Фаддея Михайловича даже слышится что‑то похожее на удивление – этого непросто добиться! – Ты чего здесь делаешь?

– Поднялся по второй лестнице, – говорю я чистую правду. – Это вообще‑то моего отца кабинет. А вы?

– Почему такой бледный? – допытывается Гнедич, шаря глазами по всей комнате.

Ничего не находит. Шрам у меня на ладони затянулся мгновенно – как тогда… в подвалах колонии.

– Ну так мерзлявцев мы упокаивали. Устал. Замерз. Самое время глинтвейна выпить с дядей Колей! Как говорили античные римляне, carpe diem! Живи настоящим! Или типа того. Или вот еще хорошо: поспешай медленно. Помни о смерти, в конце концов! Так что я пошел.

Оставив Фаддея Михайловича стоять, как столб, посреди комнаты, с озадаченным видом, спускаюсь вниз.

Главное – с лестницы не свалиться.

Шатает.

Глава 11

Дары волхвов

От ворот колонии моему взору открываются эти милые сердцу отвратительные картины: охранник бдительно ковыряет в носу, воспитанники с лопатами бессмысленно перебрасывают снег из одного сугроба в другой, от отрезочной тянется цепочка следов – сильно вихляющая. Кто бы мне сказал, что после посещения родного дома тюрьма будет восприниматься как место безопасное и почти уютное.

Рождественский ужин с новообретенной семьей начался поздно и прошел несколько скомкано. Ульяна мило краснела, потчуя гостей разносолами. Николай налегал на еду, но больше на винишко – в отличие от своего отца, который во всем соблюдал такую похвальную умеренность, что от одного взгляда на него сводило скулы. Когда Николай предложил раскинуть картишки и даже извлек из кармана колоду, бабуля испуганно зашикала и принялась кидать испепеляющие взгляды – почему‑то на сына, а не на внука. Фаддей с самым бесстрастным видом ответил, что азартные игры – пристрастие порочное и пагубно воздействуют на юношество. Должно быть, мой двоюродный дед появился на свет в застегнутом на все пуговицы пиджаке и немедленно принялся изрекать унылые поучения. Самое то для попечителя колонии, конечно…

В целом семейство Гнедичей, когда я узнал его поближе, не очень‑то тянуло на продуманных злодеев. Николенька – забавный разгильдяй, Фаддей – пресный человек в футляре… Ну не бабуля божий одуванчик же стоит за подведением здешнего Егора под монастырь, похищениями магов и моими стремными дорожными приключениями, в самом‑то деле.

Обратная дорога прошла без происшествий, и вот я в родной тюрьме. Хочется поскорее вручить подарки… больше всего – один особенный подарок одной особенной девочке. Но уже возле корпуса меня перехватывает запыхавшаяся секретарша Дормидонтыча:

– Господин Строганов, вас срочно вызывает господин Беломестных…

Дормидонтыч не развалился бы обождать, но неловко гонять туда‑сюда пожилую даму. Вздыхаю, перекидываю сумку через плечо и тащусь в административный корпус.

Едва я переступаю порог начальственного кабинета, Дормидонтыч впадает в противоестественную ажитацию:

– Хвала Основам, наконец‑то ты вернулся, Егор!

Словно я с фронта прибыл, а не с Рождественских каникул в родном доме. Хотя, конечно, эти понятия местами оказались сходны до неразличимости.

– Да, вы знаете, как‑то вдруг вспомнилось, что я тут вообще‑то срок отбываю, вот и решил, что не вернуться было бы некомильфо.

– Ну, – Дормидонтыч жадно подается вперед. – Рассказывай!

– О чем?

– Ну как же! Что делают мои враги? Какие козни плетут против меня? Небось ни днем, ни ночью не знают покоя – копают под меня без сна и отдыха!

Закатываю глаза. Ну конечно, Гнедичам заняться нечем – только интриговать против старины Дормидонтыча. Как с утра глазоньки продерут – так сразу и принимаются за гнусные свои козни. Даже чаю попить не успевают, бедняжки.

Хотя начальника тюрьмы действительно собираются потеснить, что уж там. Даже жаль, с ним было удобно, а чего ждать от Фаддея свет Михайловича в роли господина попечителя, еще неизвестно. Унылого морализаторства, конечно – «ученье свет, неученье тьма, мойте руки перед едой»; но ограничится ли только этим? Однако что бы Дормидонтыч себе ни напридумывал, влияния в таких вопросах я не имею. Так что надо выжать из него максимум, хотя бы даже и напоследок. Подмигиваю:

– Враги, как водится, не дремлют, денно и нощно злоумышляют! Но что они могут сделать, если наше учреждение семимильными шагами продвигается по пути совершенствования к вящей славе Государства и лично Государя?