Самая длинная ночь в году, или В объятиях Зверя (СИ) - Марика Ани

Минут через десять по помещению плывут вкусные запахи поджаренного мяса. Желудок издаёт особо громкий стон, а рот наполняется слюной. Мне бы ещё где-то воду достать. Чайник есть, а воды нет. Можно на улицу выйти, снега набрать. «Главное — не жёлтого», — подсказывает внутренний голос. Но дверь закрыта.

— Гор, — осторожно зову, остановившись возле спящего мужчины. Здоровяк храпеть перестаёт, но не отвечает. — Мне нужно воды набрать. Или снега хотя бы. Выпусти.

— Иди, — бурчит он и, перевернувшись на другой бок, продолжает спать.

Иду. Залипаю на открывшейся красоте в свете дня. Вдыхаю свежий морозный воздух. Насыщаюсь кислородом и даже холода не чувствую. Что ни говори, а природа здесь в первозданном виде. Исполинские деревья с пушистыми кронами и шапками снега. Вокруг белым-бело, аж глаза болят. Небо светло-голубое, без единого облачка. А воздух... Насыщенный и чистый.

Придирчиво осмотрев периметр, нахожу особо большой сугроб и трамбую снег в чугунный чайник. Вернувшись домой, чувствую запах гари и бегу к печи.

— Твою мать! — громко ругаюсь, вытаскивая сгоревшую птицу.

— Так себе из тебя хозяйка, — ворчит за спиной один увалень и почёсывает свой идеальный живот.

— Иди знаешь куда?! — вызверившись, размахиваю лопаткой, чтобы стукнуть по наглой бородатой морде лица. Орудие перехватывают и разламывают пополам.

— В погреб захотела?

— Да плевать! Сама пойду в этот твой погреб, а ты сиди и жди свою девственницу. Захочет ли она становиться твоей невестой? Ты же неотёсанный чурбан, не умеешь с женщинами обращаться!

Меня откровенно несёт не в ту степь. Иссиня-чёрные глаза наливаются злостью, крылья носа дрожат от негодования, а брови буквально смыкаются на переносице.

Он, словно тайфун, перехватывает за руку, рывком дёргает на себя, припечатывая к голому торсу, всей ладонью зарывается в волосы на затылке. И, не успеваю опомниться, обрушивается на меня вихрем в яростном поцелуе.

Болезненно сминает губы, не давая отстраниться, толкается языком. Клеймит и жалит. Упираюсь ладонями в горячую грудь, царапаю наращёнными ногтями смуглую кожу, мычу, пытаясь вырваться. Губы сжимаю максимально. Он с силой волосы сжимает, аж затылок покалывает, и удерживает мою голову.

Я борюсь с ним, отталкиваю наглый язык, кусаю губы. Сама не замечаю, как отвечаю на поцелуй. Лёгкие жаром наполняются. Меня утягивает всё глубже. Опьяняет этот поцелуй. По телу дрожь проносится, под кожей вспыхивают яркие искры возбуждения. Я уже даже не чувствую удерживающие меня руки. Хотя нет, чувствую, но совершенно другие прикосновения. Неожиданно приятные.

Широкая горячая ладонь проходит по задней стороне шеи вниз по позвоночнику, останавливается на пояснице и давит, прижимая теснее к мужскому телу. Животом чувствую, как восстаёт плоть здоровяка, и сердце ускоряет бег, разнося жар вместо крови. В ушах шумит собственный пульс.

Сама не замечаю, как, вместо того чтобы оттолкнуть, оглаживаю стальные мышцы плеч и груди. Варвар удовлетворённо урчит, и это приводит в чувства.

Вложив все силы, отталкиваю мерзавца. Он легко отступает, прерывая поцелуй. Надсадно дыша, злобно таращусь на него. А он ещё и губы свои пухлые облизывает, будто мой вкус смакует и улыбается. Гад!

— Теперь знаю, как тебя заткнуть, — хмыкает Гор, зачёсывая волосы назад.

— Ещё раз полезешь ко мне, я тебя убью! — запальчиво угрожаю.

— Как скажешь, зараза, — басит здоровяк и, развернувшись, уходит в комнату.

Немного успокоившись, осматриваю кухоньку и решаю совершить побег. Только нужно для начала подкрепиться. Ставлю чайник в печь.

Как только вода закипела, смешиваю её в деревянном ковшике со снегом, остужаю немного и кое-как моюсь. Сполоснув тару, вновь наливаю кипяток и хватаю подгоревшую дичь. Отковыриваю почерневшую корочку. Внутри мясо ещё полусырое. Но довольствуемся тем, что есть. Голод сильнее страха подцепить сальмонеллез.

Набрасываюсь на еду и уничтожаю почти всё подчистую. Запиваю это всё дело кипятком и блаженно растекаюсь возле печи. Что ещё для счастья надо? Еда, вода и тепло. Аж принятое решение о побеге слегка меркнет, но нет. Я сбегу из этого проклятого дома! И нужно сделать это, пока солнце ещё высоко.

Накидываю на плечи шубу, в подмышках прячу рукавицы. Нож запихиваю за пояс платья. Подхватываю огниво вместе с чайником и иду в прихожую. Прислушиваюсь к тишине дома. Заглядываю в комнату. Здоровяк лежит, но не храпит.

— Чего тебе? — бурчит, хотя глаза и закрыты.

— Мне опять надо снега набрать и по малой нужде, — переминаюсь с ноги на ногу.

— Иди, — милостиво позволяет Гор.

— В ноженьки тебе кланяюсь, — с сарказмом благодарю я и выскакиваю на улицу.

***

Глава 9

— Дура ты, Кадьяк! — проклинаю собственную больную головушку.

Потому что только дура попрётся в лес зимой без снаряжения и хоть какой-то навигации. Только дура забудет сказанные блондинкой слова о том, что этот лес зачарован. И только безмозглая дура вообще поведется на лакомый приз в сомнительном конкурсе красоты!

Пыхтя от натуги, перебираюсь через очередной бурелом и устало падаю на снег. Поднимаю голову на красное от закатного солнца небо. Совсем скоро стемнеет, а я так и не нашла хоть какую-то тропку к цивилизации. Благо мне ещё хищники не попались на пути. Так бы весь лес услышал мои истошные вопли.

Нужно, пока не стемнело, найти какое-то дупло, что ли. Где-то же надо переждать ночь? Встряхнув снег с рукавиц, подтягиваю чёртов чугунок. Я слишком упёртая, чтобы стать кормом зверю или пленницей неандертальцу.

Продолжаю путь. Подбадриваю и проклинаю себя, но иду вперёд. Никуда не сворачиваю, часто оглядываюсь, но слежки не замечаю. Не чувствуя усталости, голода и холода, только вперёд! Представляю, что где-то там, за этим лесом, меня ждёт как минимум доисторический город. Должна же здесь быть хоть какая-то инфраструктура и цивилизация!

Взгляд цепляется за нечто необычное в снегу. Подхожу ближе и, чуть раскопав, обнаруживаю разломанные сани. Замечаю кровь и часть платья, принадлежащего одной из конкурсанток. Кажется, в этом была брюнетка.

Задрожав, выкидываю кусок полоза и отползаю. Просто не хочу наткнуться на разорванное тело. И верить в то, что медведь загрыз девушку, тоже не хочу.

Обойдя этот участок, ухожу вперёд. Прогоняю неприятные образы разорванных и мёртвых тел девушек. Но через полкилометра натыкаюсь на ещё одну кучку сломанных саней. На белом снегу отчётливо видны большие капли крови. Но меня привлекает совершенно другое….

Подхожу ближе и, присев, подбираю заячьи уши той блондиночки. Аглаю жалко совсем. Она же такая молодая, невинная и довольно милая. Была…

Я держалась стойкой. За всю длинную ночь и почти всё утро в погребе не давала волю слезам. А сейчас всхлипываю, прижимаю к груди ободок с ушами и реву. Аглая не заслужила такой смерти. А медведь не пощадил. Не отпустил девушку с её вдвшником-десантником.

Последний луч солнца, ярко вспыхнув, уплывает за горизонт. Лес погружается в кромешную темноту. Ледяной ветер громко воет и нещадно бьёт по лицу, предвещая подкрадывающуюся метель.

— Отлично, Кадьяк. Только метели мне тут как раз не хватало! — поднимаю голову к небу.

Волчий вой отвлекает от стенания и нытья. Замерев, верчу головой и смотрю в светящие огнём глаза здоровенного волка. Я считала, что он не выжил в схватке с медведем, но нет. Живой, здоровый и злой. На морде шрамы от когтей косолапого, кое-где шерсть слиплась в крови и засохла. Он явно хочет отыграться на мне.

Зверь в один прыжок сокращает расстояние между нами. Подгибает лапы и, скалясь, кружит вокруг меня. Сглотнув, хватаю чугунок и встаю. Не отрываю взгляда от хищника. Волк принюхивается, продолжает кружиться.

— Я буду отбиваться, — предупреждаю с дрожью в голосе.

Рывком набрасывается. Вскрикнув, падаю на спину и с размаху бью по клыкастой морде своим орудием массового поражения. Зверь отскакивает, мотает поврежденной головой, поскуливает и, чихнув, грозно рычит.