Хранитель Замка. Дилогия (СИ) - Молотов Виктор

— А потом? — спросил я.

— А потом, к концу, хозяин переменился. Резко. Начал спорить. По мелочам, по формулировкам, упирался в каждую строку. Нотариус его успокаивал, мол, всё уже обговорено. На том и разошлись.

Я разложил услышанное по полкам. Сперва чай. Потом покладистость: западная башня первой, кивок без вопросов. И только к концу, когда действие, видимо, выдохлось, Лев стал самим собой и начал спорить. Поздно начал: главное к тому моменту было подписано.

— Если бы я знал, на что смотрю… Я решил тогда: стареет хозяин, вот и уступает, — глухо сказал Конрад.

— Ты не мог знать, — ответил я. — Никто не мог.

— Они же пили чай… — Альбина смотрела на меня огромными глазами и договаривала мою мысль вслух. — Виктор Александрович. Может, нотариус ему что-то подсыпал⁈

— Возможно, — кивнул я на очевидное. — И это можно проверить. Конрад, нотариус этот чай обратно не забирал?

— Вроде нет, — пожал плечами рыцарь.

— Тогда шанс есть, идём.

На кухню мы шли всем составом, и со стороны это смотрелось бы странно: хозяин, помощница и старик-смотритель маршируют по коридору в полном молчании, а вокруг них пусто только для посторонних глаз. Остальные шли следом плотной колонной.

— Ищем чай, — объявил я. — Возможно, от этого чая что-то осталось. Смотрим кухню и продуктовый склад.

Кухня сдалась быстро: в шкафах у плиты нашлись только рабочие запасы Альбины. Склад обещал больше.

Продуктовый склад Льва занимал целую комнату при кухне. Полки от пола до потолка, ряды банок и мешков. Хозяйственность Льва граничила с фортификацией. И я до сих пор здесь толком ничего не разобрал — разве что новый запас Вискаса принёс.

— Порядок поисковый, — распорядился я. — Верхние полки мои. Альбина, средние. Семён Игнатьевич, вы знаете это хозяйство лучше всех: ведите по секциям.

Работа пошла. Тихон возник на складе из ниоткуда, по своему обыкновению, и уселся посреди прохода с видом ревизора.

«Начальник. Докладываю: мышей нет, ни одной. Скучное у тебя хранилище».

— Переживём, — вполголоса ответил я. — Ищем мешочек с чаем. Столичный, ему год с лишним.

Кот прошёлся вдоль полок, повёл носом и чихнул.

«Тут всё пахнет старостью и жестью. Чай от чая не отличу, не мой профиль. Вот если бы нотариус его салом натёр…»

— Учту на будущее, — усмехнулся я.

Кот запрыгнул на нижнюю полку, обошёл её дозором и улёгся у ящиков: раз уж хранилище посетило начальство, пост полагался и здесь.

— Кофе! — Альбина вытащила из глубины жестяную банку и поболтала. Внутри стукнуло единым куском. — Ой. Он окаменел.

Я заглянул. Содержимое банки представляло собой монолит благородного бурого цвета.

— Судя по маркировке, ему лет триста, — оценил я. — Уже не напиток. Уже стройматериал. Отложи в музейный фонд.

— У нас есть музейный фонд?

— Теперь есть, — вновь усмехнулся я.

— Внесено, — отозвался Генрих Карлович. — «Фонд музейный. Единица хранения первая: кофе окаменелый, возраст почтенный». Виктор Александрович, а опись изъятого по чайному делу вести отдельно?

— Отдельно. И с нумерацией мешочков.

— Наконец-то, — с чувством сказал полицмейстер, — в этом доме началось настоящее делопроизводство.

Мартин тем временем завис над раскрытым мешком в углу и смотрел внутрь с глубоким садоводческим подозрением.

— Семена, — пробасил он наконец. — Старые. Это лучше выкинуть. Такое всходит неправильно.

Альбина заглянула в мешок.

— Это хлопья! Овсяные! Всё с ними нормально!

— Я бы не сеял, — не сдался палач.

— Их не сеют, их варят!

Мартин отступил от мешка с лицом человека, который снял с себя ответственность, но остался при своём мнении.

Краев вёл нас по секциям по памяти, и у одного стеллажа вдруг притормозил. Взял банку тушёнки, повернул этикеткой к свету.

— Это я ему привозил, — сказал он негромко. — В девяносто восьмом. Ящиками брали, по акции. Он ещё ворчал, что много… А вот поди ж ты — стоит.

Он вернул банку на место точным движением, ровно в тот же след на пыли, и пошёл дальше. Комментировать никто не стал.

А потом Эльза, скользившая вдоль верхнего яруса, остановилась.

— Виктор. Здесь.

На самой дальней полке, за банками, стояла жестяная коробка. Я снял её и открыл.

Полтора десятка холщовых мешочков с чаем, все разные: с лентами, с бирками, с сургучом и в бумаге. Лев, судя по всему, складывал сюда чайные подарки годами.

— Мужчины, — вздохнула Эльза, оглядев коробку. — Дарить ему было решительно нечего, вот и несли чай. В мои времена несли табак, результат тот же: полка и забвение.

— Зато теперь это вещественные доказательства, — заметил Генрих Карлович. — Забвение реабилитировано.

— Конрад. — Я повернулся к рыцарю. — Какой из них они пили? Смотри внимательно.

Рыцарь склонился над коробкой. Разглядывал долго и честно, даже забрало поднял.

— Не могу знать, мастер, — сознался он наконец. — Они для меня все одинаково трава. Я в чаях не разбирался и при жизни: солдату положено вино.

— А по запаху? — Альбина выхватила первый мешочек и поднесла к его шлему. — Вот, понюхайте! Вдруг вспомните!

Повисла пауза.

— После смерти я не чувствую запахов, барышня, — ровно сказал Конрад.

Альбина застыла с мешочком в вытянутой руке. Щёки её начали наливаться краской.

— Ой. Простите. Я не…

— Не изволь смущаться. — Рыцарь выпрямился во весь свой рост и громыхнул со всей куртуазностью: — Столь зело лепообразной деве я готов простить и не такое.

— Столь… какой деве?

— Лепообразной, — с удовольствием повторил Конрад.

Альбина беспомощно оглянулась на меня, на Эльзу. Графиня закатила глаза и сделала вид, что её здесь нет.

— Это комплимент, — перевёл я. — Старинный. Считай, что тебе выдали грамоту.

Помощница на всякий случай кивнула рыцарю, убрала мешочек обратно в коробку и вернулась к делу — порозовевшая, но уже деловитая.

— Виктор Александрович, а что же тогда делать? — Она пересчитала мешочки взглядом. — Их вон сколько, и все разные. Подписей нет. Чужой тут не найдёшь. И не факт ведь, что тот самый вообще дожил до нашего времени…

— Не проверим — не узнаем. Так что несём на экспертизу всё.

Глава 14

Утро следующего дня началось с необычного. Потому что две мои бригады вызвали меня на планёрку.

Событие это было из ряда вон. Обычно вызываю я: с новыми требованиями по технике безопасности, с уточнением сроков или с разбором полётов. И зову одних бригадиров, потому что отрывать от работы целый состав — расточительство.

А тут в главный зал явились обе бригады полностью. И Степаныч, и студенты. Стояли, переминались и ждали меня.

За тридцать лет я выучил: когда рабочие сами собираются в полном составе, это либо забастовка, либо кто-то что-то нашёл. На забастовку лица не тянули, не было в них абсолютного недовольства.

Повезло ещё, что дворцовая бригада пока не заступила. Люди Петра Игнатьевича ждали стройматериал: с балкой главного зала мы в итоге решили не мелочиться. Заменить целиком, а не латать, так надёжнее, а сверху я пройдусь даром. На том и договорились, материал уже ехал, переезд бригады намечался через два дня.

Проходя через зал, я по привычке глянул вверх, на центральную балку. Старая держалась на моих стойках честно, но своё она отстояла: замена напрашивалась давно, и через два дня ей предстояло уйти на заслуженный покой.

Альбина пришла со мной, с блокнотом наготове. За нами подтянулись зрители.

— Наконец-то будет что-то интересное, — Генрих Карлович потирал призрачные ладоши. — Собрание! Обожаю собрания. Тридцать три года на них сам выступал при жизни. А потом больше века в посмертии!

— Именно поэтому их все остальные ненавидят, — заметила Эльза и поднесла к губам чашку.

— Ненавидят неорганизованные собрания, сударыня. А организованные любят. Просто никто из вас ещё не видел организованного.