Путь Строителя. Дилогия (СИ) - Ковтунов Алексей

Ольд осёкся, посмотрел на меня и криво усмехнулся.

– Слушай, ну ты‑то сильно не борзей уже.

– Ладно, два ведра и тележка, – отступил я. Попробовать‑то стоило. – И ветки я не продаю, мне самому нужны.

– По рукам, – плотник протянул ладонь, и я крепко её пожал. Рука у него оказалась жёсткая, шершавая, как дубовая кора, но рукопожатие честное, без подвоха. – И это… – он замялся, и по лицу пробежала тень неловкости. – Не обижайся, но заплатить смогу только когда точно буду знать, что ты это не своровал. Так согласен?

– Спроси у Хорга насчёт серебра и у Кейна насчёт лиственницы, – пожал я плечами. – Но за неудобства организуй доставку. Пусть подмастерья твои всё принесут сюда, как только убедишься в моей честности. А бревно забирай хоть сейчас.

Ольд кивнул, ещё раз окинул взглядом ствол, и по его лицу было видно, что уходить от этого бревна ему примерно так же тяжело, как Хоргу от выпивки. Но ушёл, пообещав прислать подмастерьев за бревном сегодня же, пока светло. И что завтра к вечеру тачка и вёдра будут у моей двери, если Хорг и Кейн подтвердят. А они подтвердят, в этом я не сомневался ни на секунду.

Когда шаги плотника затихли за углом, я сел на крыльцо и позволил себе усмехнуться. Денежки целы, тачка будет, вёдра тоже, а лиственницу всё равно не знал, куда деть. Не совсем так, конечно, знал куда деть, но не знал что именно из неё делать. А у плотника руки заточены под дерево, он из этого ствола наверняка сотворит что‑нибудь такое, от чего вся деревня ахнет. Да и отношения с мастером наладить не помешает, в будущем пригодится.

Кстати, а ведь пень остался. Там, на поляне, где лиственница росла. И корни под землёй, толстые, живучие, наверняка такие же чёрные и плотные, как ствол. Правда, копать корни из лесной земли удовольствие ниже среднего, да и на улице темнеет, так что в лес идти совсем не хочется, тем более на ночь глядя. Перенесём на завтра, или на послезавтра, когда выпадет свободный час.

А вот что ждать не может, так это черепица. Глина лежит на берегу, инструмент есть, корзина для переноски готова, и самое время проверить одну идею, которая свербит в голове с позавчерашнего вечера. Если Основу можно вкладывать в корзину при плетении, то почему нельзя вкладывать в глину при формовке? Обычная черепица сохнет две недели, и только потом её можно обжигать. Но что если Основа ускорит процесс? Выгонит влагу изнутри, уплотнит структуру, и вместо двух недель хватит пары дней, а то и часов?

Что‑ж, есть лишь один способ проверить…

Столбы наконец стояли ровно, и это было единственное, что хоть немного примиряло Ренхольда с реальностью. Всё остальное вызывало глухое раздражение, переходящее в тошноту при каждом взгляде на окружающую действительность.

Деревня во всей своей красе: грязь, куры, покосившиеся заборы и физиономии, на которые без кислого выражения не посмотришь. Каждый день в этой дыре тянется как неделя, а за несколько дней из четырёх вышек полностью не готова ни одна! Точнее, одна была почти готова, но ее пришлось полностью переделывать, что бесило Ренхольда настолько, что скулы сводило. Из‑за какого‑то деревенского оборванца, который побежал ябедничать старосте.

Ренхольд стоял, заложив руки за спину, и наблюдал, как двое его подмастерьев утрамбовывали щебень вокруг последнего столба. Работали медленно, устало, с перекошенными от недовольства лицами. Ещё бы, третий день подряд переделывают то, что можно было сдать с первого раза и забыть. Ямы перекопаны заново, камни уложены, столбы установлены и даже обожжены снизу, как велел староста. Всё по правилам, всё как положено, и от этого Ренхольду было ещё паршивее.

Потому что делать по правилам он не собирался изначально, и смысла в этом не видел ни малейшего. Контракт предусматривает оплату за готовую конструкцию, а не за качество фундамента. Вышка стоит, стража довольна, деньги получены, а через год, когда столбы начнут гнить в мелких ямах и расползаться в стороны, Ренхольда здесь давно уже не будет. В городе так работает половина подрядчиков, и никто не жалуется, потому что заказчики в городе тоже не лезут проверять глубину каждой ямы. Там есть правила, есть приёмка, есть бумаги с печатями, и всё это крутится само по себе, не требуя от мастера ничего, кроме умения вовремя подписать нужную бумагу.

А здесь этот староста… Без бумаг, без печатей, с одним только взглядом, от которого хочется втянуть голову в плечи и начать копать. Пришёл, посмотрел, произнёс ровно три фразы, после которых у Ренхольда не осталось ни единого аргумента, а только жгучее желание провалиться сквозь землю. Старик не кричал, не угрожал, не размахивал руками. Просто объяснил, что вышка на мелком фундаменте простоит до первого серьёзного ветра, и что если она упадёт вместе с часовым, отвечать будет подрядчик. Лично, перед всей деревней, и точно не деньгами.

Пришлось проглотить и переделать, все‑таки говорил он очень убедительно. Подмастерья роптали, но не при Ренхольде, а между собой, когда думали, что он не слышит. Слышал, конечно, и в другой ситуации надавал бы обоим по ушам, но сейчас не до воспитания. Сейчас надо закончить эту проклятую вышку, получить хотя бы задаток и убраться отсюда как можно скорее. Ну, может и остальные достроить, но сейчас Ренхольд уже сомневается в этом.

Зато потом, уже после разноса, к нему подошёл сын старосты. Тобас, кажется. Крупный слегка пухлый парень с хитрыми глазами, в которых читалось куда больше ума, чем хотелось бы видеть в деревенском увальне. Подошёл, поздоровался вежливо, посочувствовал, дескать, отец бывает резковат, но это от усердия. И между делом упомянул, кто именно надоумил старосту проверить глубину ям.

Пьяница и его оборванец, Хорг и Рей. Мальчишка‑подмастерье, который при встрече у старосты имел наглость намекнуть на качество работы городской бригады. Причём намекнул так, что староста не просто услышал, а пошёл и проверил лично. И не просто проверил, а устроил разнос, после которого Ренхольду пришлось ломать собственную конструкцию и начинать заново, на глазах у всей деревни.

Мысли крутились лениво, пока подмастерья заканчивали трамбовку. Пойти ночью и испортить им площадку? Ренхольд даже усмехнулся от такой идеи, потому что это и ниже его достоинства, и совершенно бессмысленно. Пьяница с мальцом и так ничего толкового не построят, их первая вышка наверняка развалится при первом шторме, потому что никакая треугольная конструкция на трёх столбах не заменит нормальной четырёхстолбовой схемы. Это любой выпускник строительной школы знает, а деревенский самоучка не знает и знать не может, потому что не учился.

Нет, действовать надо тоньше. И идея, зародившаяся ещё днём, к вечеру оформилась окончательно.

– На сегодня закончили! – крикнул он подмастерьям. – Собирайте инструмент и идите спать.

Парни переглянулись, побросали лопаты в кучу и потянулись к сараю, который староста выделил им под ночлег. Сам Ренхольд делить жилище с подмастерьями не собирался, пусть даже выделенный старостой дом рассчитан на троих, есть вещи, которые городской мастер себе позволить не может, и спать в одной комнате с чернорабочими входит в их число.

Дождался, пока оба скроются за дверью сарая, вернулся в дом. Достал из дорожной сумки две глиняных бутылочки, приземистых и пузатых, запечатанных тряпицей. Взвесил на ладони, убедился, что обе полные, и сунул за пазуху. Потом вышел и направился через деревню неторопливым шагом, будто бы просто прогуливается и любуется местными красотами.

Дом Хорга нашёлся быстро, в такой деревне все дома находятся быстро. Покосившаяся дверь, тусклый свет в окне… Ренхольд постучал, стараясь, чтобы стук прозвучал дружелюбно.

Дверь открылась спустя пару минут и на пороге возник Хорг, заслонив проём широченными плечами. Лицо заспанное, недовольное, но это у него, похоже, выражение по умолчанию.

– Чего тебе? – буркнул здоровяк, щурясь на вечерний свет.