Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

А вот кто точно незаменим в драке, так это Гундрук. И он заведомо не замешан ни в каких мутных мутках, ну не его это… не уручье, то есть не урукское, черт знает, как правильно. Не Гундруково, в общем. Кесарю кесарево, а слесарю слесарево.

С этими двумя и еще Немцовым я могу надеяться, что мы отстоим Антона нашего Батона. Если, конечно, кому‑то вообще понадобится похищать кулинарного мага… Но лучше перебдеть.

Однако сразу же нарисовывается другая проблема. Уже вечереет, скоро ужин – а значит, до отбоя четыре часа. В колонии уйма правил, которых не нарушает только ленивый, но одно соблюдается свято: после отбоя воспитанники должны быть в казарме. Днем все шатаются где попало, но отбой – святое. Кроме казармы, есть только два места, где воспитанник имеет право находиться ночью – это карцер или медблок, причем пребывание там фиксируется в системе авторизованным персоналом через опричный программный контур и отслеживается через браслеты. Поэтому когда Дормидонтыч входит в раж и орет «в карцере сгною» – это сотрясение воздуха, любое пребывание в карцере сверх прописанных в довольно гуманном Уставе норм будет сразу же видно. Молодых магов, в принципе, защищают – жаль, не от того, что им на самом деле угрожает.

Пока я прикидываю варианты, в медблок кто‑то вваливается. Выхожу встретить его в приемную, чтобы наш секретный пациент не попадался кому попало на глаза. На меня смотрит молодой, чуть старше меня‑здешнего и помладше меня‑реального, охранник.

– Уф‑ф, вот ты где, тринад… Строганов. Тебя Беломестных велел хоть из‑под земли достать. Господин попечитель прибывают!

Вот черт, совсем из башки вылетело, что Гнедич‑старший сегодня приедет – в честь чего и готовились закуски, на которых наш Антоха инициировался. Не то чтобы я успел соскучиться по новоявленному двоюродному дедушке, но если я не выйду его встретить, это будет выглядеть очень странно. Все равно что красный флаг вывесить – происходит что‑то чрезвычайное.

– Передай Беломестных – скоро буду.

Охранник таращит глаза:

– Ты чего? Никаких «скоро», а прямо сейчас, три часа назад, вчера тебе надо быть в административном корпусе! Иначе Беломестных вдохнет меня – и не выдохнет.

– Ну идем, идем. Только мне по пути в казарму зайти надо.

– В казарму? Это еще зачем?

Приподнимаю бровь:

– Ну как же я буду встречать господина попечителя без фрака?

– А у тебя что, есть этот фрак? – тупит охранник. – Что вообще такое – фрак?

Да уж, их явно не по интеллекту сюда отбирают.

– Приличествующая для встречи высоких гостей одежда.

– Вам же кроме формы, нельзя ничего носить…

Важно изрекаю:

– Ситуативная конъюнктура порой экзистенциально детерминирует субъекта к конгруэнтности с флуктуирующим контекстом.

Ошарашенный потоком непонятных слов охранник не находится с возражениями, когда я вместо административного корпуса сворачиваю к нашему жилому. Правда, фрака у меня там действительно не завалялось, но и не в нем суть. Быстро нахожу Степку и Гундрука и велю им немедленно идти в медблок. Орчара не препирается – спинным мозгом понимает, что значит «надо», а Степка пытается ныть насчет ужина, но я гневным взглядом решительно пресекаю эти неорганизованные реплики.

От парковки через крыльцо административного корпуса тянется красная ковровая дорожка. Блин, только тетки в кокошнике с хлеб‑солью не хватает… Я вовремя – как раз въезжают дорогого вида обтекаемые черные тачки, и начинается обычная в таких случаях суета по встречанию. Я с важным видом стою сбоку… ну, присутствую. Как говорится – торгую лицом.

Гнедич‑старший явно соскучился по мне не больше, чем я по нему – здоровается сухо, о житье‑бытье не расспрашивает. Впрочем, он вообще ни к чему особого интереса не проявляет – ни к приветственным речам встречающей стороны, ни даже к приготовленным магом второй ступени закускам. От такой начальственной невозмутимости Дормидонтыч совсем теряется – даже жалко становится его, бедолагу – и пытается вытолкнуть на амбразуру меня:

– Егор, скажи приветственную речь от лица воспитанников!

Складываю руки на груди:

– А мне за это что? Я не обязан вообще‑то.

– Нашел время торговаться! – волнуется Дормидонтыч. – Ну чего, чего тебе надо?

– Ночь вне казармы для меня и троих моих товарищей. Я знаю, вы можете разово вписать это в систему. Предлог придумаете.

– З‑зачем это, Егор?

– Надо.

Дормидонтыч бешено вращает глазами. Уж не знаю, что он там себе понапридумывал. Но один взгляд на кислую мину господина попечителя – и начальник колонии сдается.

– Ну будет тебе, оформлю… Выручай, Егорка.

Подмигиваю ему, откашливаюсь, выхожу вперед и бездумно выдаю набор гладких обтекаемых фраз о том, как мы тут расцветаем и процветаем под чутким руководством, а наши космические корабли вовсю бороздят просторы Большого театра… ну вы поняли. Все равно никто эту чушь особо не слушает, а Дормидонтыч немного успокаивается – вроде как его похвалил не чужой высокому начальству человек. Фаддей Гнедич по‑прежнему стоит с непроницаемым лицом – я бы подумал, что он спецом нагоняет ужаса, если бы не знал, что он просто всегда такой.

Утаскиваю Дормидонтыча в его кабинет и быстренько объясняю ситуацию с Батоном. Беломестных, как всегда, никакой ответственности на себя принимать не хочет и быстренько звонит в Омск, в Надзорную экспедицию – забирайте, мол, мага второй ступени, это по вашей части. Аппарат на столе начальника – самый, по идее, защищенный канал связи в колонии. Дормидонтыч рвется назад, к важным гостям, но я ловлю его за пуговицу и заставляю зафиксировать в системе ночное отсутствие в казарме воспитанников Батурина, Тумурова, Нетребко и Строганова. По счастью, господин начальник слишком волнуется из‑за посетителей, чтобы вникать, зачем мне это нужно. По большому счету, ему все равно.

Накидываю куртку и задерживаюсь на минуту, чтобы наскоро набить карманы канапушками и еще какой‑то шикарной едой. Нарастает тревожное чувство, что надо поспешить – как‑то там справляется моя доблестная охрана свежеинициированного мага… На улице тем временем разыгралась метель, я иду против пронизывающего ветра, в лицо мне летит мелкий колючий снег. Воображение рисует картины разгрома, хаоса, валяющихся между больничными койками тел… Может, зря я торчал на этом нелепом торжественном мероприятии? Надо было кликнуть пацанов и сразу возвращаться в медблок.

В палате уютно светит лампа. Немцов, Гундрук и Степка сидят на полу и режутся в карты. Гудят медицинские приборы. Немцов сообщает, что Антоха восстанавливается в хорошем темпе, к утру будет как новенький. Несколько помявшиеся в моих карманах крохи начальственной роскоши уходят на ура. Соображаем чайку.

После полуночи начинает клонить в сон – успел привыкнуть к режиму. Пытаюсь взбодриться нехитрой карточной игрой и не особо интеллектуальными шутками в духе «Если у черного урука плохое зрение, то как правило это не его проблемы».

Так проходит пара часов.

– Ну и вонища тут! – морщится Степка.

Да, он же снага, а значит, чувствителен к запахам. Хлопаю его по плечу:

– А чего ты хотел? Больничка, лекарства всякие…

– Да‑а не‑ет… – говорит Степка странно медленно. – Но‑овый какой‑то за‑а‑апах… н‑на…

Происходят сразу несколько вещей. Гундрук вскакивает на ноги – карты рассыпаются по полу – и принимает боевую стойку, хотя никакого врага перед ним нет. Немцов группируется и выкидывает руку вперед – магичит что‑то – но движение нечеткое, словно бы не его. В башке у меня щелкает, я резко отвожу прочь волну воздуха… но поздно, ни тело, ни эфир меня уже не слушаются. Воздух становится вязким, липким, удушающим, связывающим намертво.

Гундрук валится на пустую койку – панцирная сетка жалобно скрипит под его тушей. Остальные падают прямо на пол – пальцы Степки бессильно скребут линолеум.

– Эс‑скейп, ска, – хрипит Немцов и заваливается куда‑то вбок, а я не могу даже повернуть голову, чтобы проследить за ним взглядом. Мир скручивается в воронку, вертится перед глазами – к горлу подступает ком – потом мигает и пропадает совсем.