Алексей Небоходов
Синкуб
Глава 1. Ничего личного
Роман Стармин медленно вышел из чёрного «Мерседеса», одёрнул рукава дорогого пиджака и окинул взглядом фасад ночного клуба «Дежавю». Неоновая вывеска давала холодный синий свет, и в нём привычные черты успешного бизнесмена казались чужими, словно он стоял на пороге чего-то большего, чем просто концерт известной певицы. В руках он неловко сжимал букет белых лилий – заказ у лучшего флориста Москвы, – и неожиданно чувствовал себя неопытным юнцом, хотя за плечами были миллионные контракты и переговоры с самыми влиятельными людьми страны.
Охранник у VIP-входа мгновенно узнал его, почтительно кивнул и отступил, освобождая дорогу. Редкий случай: узнавание не принесло привычного удовлетворения – только странную неловкость. Словно все вокруг видели его насквозь и понимали истинную причину, по которой владелец строительного холдинга из первой сотни компаний России пришёл на концерт Алевтины Калицкой.
– Добрый вечер, Роман Семёнович. Вас проводить к вашему месту? – предложил администратор в чёрном костюме, возникший словно из ниоткуда.
– Справлюсь сам, – коротко ответил Стармин, стараясь держать ровный, уверенный тон.
Прозвучало резче, чем хотелось. Администратор лишь понимающе улыбнулся и отступил. Эту улыбку Роман отметил краем сознания: слишком многозначительную, будто человек в чёрном знал нечто такое, о чём сам Стармин мог только догадываться.
Внутри воздух был плотным, тяжёлым. Лучи прожекторов резали клубную пыль, выхватывая силуэты посетителей: дорогие костюмы, блеск украшений, высокие причёски. Стармин мимоходом узнал нескольких бизнесменов и чиновников. Все они тянулись ближе к сцене. Зал гудел от предвкушения, и этот гул отзывался внутри Романа неприятным напряжением – во рту пересыхало.
Первый ряд. Законная привилегия избранных. Место с идеальным обзором, где каждый жест певицы был виден отчётливо. Стармин сел, разгладил брюки, поправил галстук – нервный, неуместный жест для человека его положения. Сейчас это не имело значения. Букет лилий он положил на соседнее кресло, затем снова взял в руки, снова переложил. Пальцы не находили себе места, словно принадлежали другому человеку, а не опытному переговорщику, привыкшему держать в руках судьбы компаний и людей.
Минуты ожидания тянулись мучительно медленно. Стармин поймал себя на том, что отсчитывает секунды. Раз, два, три… Девяносто. Сто двадцать. Двести сорок… Абсурдная детская привычка – время до начала чего-то важного всегда казалось бесконечным.
Зал постепенно заполнился, свет начал гаснуть. Шум стих, сменившись напряжённой тишиной, густой, как перед грозой. И вдруг – темнота. Полная. Абсолютная. Стармин крепче сжал букет, сердце ускорилось, как у юноши перед первым свиданием.
Луч прожектора рассёк мрак, выхватив пустую сцену с одиноким микрофоном. Второй. Третий. Сцена залилась светом – и всё ещё оставалась пустой. Роман сглотнул: по спине прошёл холод предвкушения.
Зазвучала музыка – медленная, ровная. Из-за кулис появилась она – Аля, Алевтина Калицкая. Серебристое платье отражало свет прожекторов, точно повторяя контуры фигуры. Длинные ноги, стройная талия, чёткая линия бёдер притягивали взгляд, но всё это отступало перед её лицом. Тёмные глаза, различимые даже с расстояния, смотрели прямо и спокойно. Полные губы изогнулись в едва заметной улыбке – уверенной, выверенной.
Зал взорвался аплодисментами. Люди вскакивали с мест, приветствуя певицу. Стармин остался сидеть, не в силах оторвать от неё взгляд. Он смотрел так, как смотрят на редкую вещь, существование которой трудно принять.
Аля подошла к микрофону. Пальцы с алыми ногтями сомкнулись на стойке. Когда она запела, низкий голос заполнил зал и ударил Стармина физически, почти болезненно. Песня – о любви, страсти, потере – звучала так, словно была обращена к одному слушателю.
Пальцы Стармина дрогнули. По коже прошло резкое покалывание, будто изменилось давление в помещении. Ощущение было знакомым: перед грозой, когда тело реагирует раньше разума.
Аля двигалась по сцене плавно, без лишних жестов. Каждый шаг был выверен, каждый взгляд направлен точно. И вдруг она посмотрела прямо на Стармина. Их взгляды встретились – и всё вокруг исчезло. Публика, музыканты, сцена перестали существовать. Остались только они.
Дыхание Стармина участилось. Сердце билось так громко, что, казалось, его слышат сидящие рядом. На лбу выступил пот. Он машинально провёл по нему ладонью – влажной и холодной, как у подростка перед экзаменом.
Это длилось всего несколько секунд, но для Романа растянулось непропорционально долго. Затем Аля отвела взгляд, продолжая петь. Улыбка на её губах стала иной – более закрытой, личной. Словно между ними только что произошло нечто, не требующее слов.
Концерт продолжался, песня сменяла песню. Стармин сидел неподвижно, забыв о статусе и о том, где находится. Мир сузился до сцены, до фигуры певицы, движущейся в ритме музыки. Время от времени она бросала на него короткие взгляды, и каждый отзывался в теле новой волной жара.
К середине концерта Стармин чувствовал себя так, словно пережил серьёзную физическую нагрузку. Рубашка под пиджаком прилипла к спине, во рту пересохло, сердце билось где-то в горле. Он и не пытался взять себя в руки – наоборот, позволял этим ощущениям существовать, принимая их с болезненным удовольствием.
Когда Аля объявила последнюю песню, Роман испытал одновременно разочарование и облегчение. Разочарование – потому что не хотел, чтобы вечер заканчивался. Облегчение – потому что не был уверен, сколько ещё выдержит.
Последняя песня была медленной, почти монотонной. Аля пела о встрече, меняющей жизнь, о взгляде, от которого трудно отвести глаза, о прикосновении, оставляющем след. И всё это время она смотрела прямо на Стармина, не скрывая, для кого звучит эта песня.
Когда последние ноты стихли, зал снова взорвался аплодисментами. Люди вскакивали, кричали «Браво!», требовали продолжения. Аля улыбалась, кланялась, посылала воздушные поцелуи. Но перед тем, как уйти со сцены, она ещё раз посмотрела на Романа и едва заметно кивнула – словно приглашая следовать за собой.
Стармин понял это безмолвное послание так ясно, будто она произнесла его вслух. Он подождал, пока первая волна зрителей хлынет к выходу, затем встал, поправил галстук и, крепко сжимая букет лилий, направился к служебному входу. Походка была напряжённой, почти скованной. Внутри боролись противоречивые чувства: уверенность человека, привыкшего получать желаемое, и неловкая робость поклонника, не смеющего рассчитывать на ответ.
Охранник у двери гримёрки оставался непреклонен, пока Стармин не показал VIP-пропуск. Лицо секьюрити изменилось – стало одновременно уважительным и недовольным, словно ему не нравилось пускать кого-то к своей подопечной, но правила были выше личных чувств.
– Пять минут, – сказал он, отступая в сторону.
Стармин кивнул, ощущая, как сердце снова ускоряет бег. Он постучал, дождался тихого «Войдите» и толкнул дверь.
Гримёрка оказалась небольшой, но уютной. Сладковатый аромат духов смешивался с запахом свежих цветов, расставленных в вазах по всей комнате. На туалетном столике царил творческий беспорядок: баночки с кремами, палетки теней, кисти, флаконы с парфюмом. Роман машинально отметил, что букетов здесь много, но ни одного с лилиями. Это почему-то его успокоило.
Аля сидела перед зеркалом, снимая макияж ватным диском. Сценическое платье было расстёгнуто на спине, открывая гладкую кожу и родинку чуть ниже левой лопатки. Она не обернулась, но улыбнулась его отражению.
– Я думала, вы не придёте, – сказала она тем самым голосом, который на концерте заставлял зал замирать.
Стармин сделал несколько шагов вперёд. Каждое движение давалось с усилием, словно он шёл против сильного потока.
– Я… – начал он и осёкся, удивлённый собственной неуверенностью. Прочистил горло и продолжил твёрже: – Вы потрясающая. Я давно мечтал познакомиться с вами лично.
