Синкуб - Небоходов Алексей

Они выпили, не отрывая взглядов. Вино оказалось терпким, с плотным ягодным вкусом. Тепло от него быстро разошлось по телу.

– Знаешь, Роман, – она перешла на «ты», делая разговор ещё ближе, – я редко приглашаю мужчин домой после концертов. Обычно у меня не остаётся сил для общения.

– Почему сегодня сделала исключение? – его голос прозвучал ниже обычного.

Аля улыбнулась. В этой улыбке было что-то древнее и уверенное, как у существа, хорошо знающего чужие слабости.

– Потому что ты смотрел на меня иначе. Не как на вещь и не как на достижение. Ты смотрел так, будто я – то, что нельзя объяснить.

Она отставила бокал и придвинулась ближе. Её рука легла ему на колено и медленно скользнула вверх.

– Это… лестно, – выдавил Стармин, чувствуя, как пересыхает во рту.

– Не говори, – мягко сказала Аля. – Просто будь здесь.

Она встала перед ним и расстегнула первую пуговицу блузки, затем вторую. Движения были спокойными, выверенными. В её взгляде было что-то тёмное и глубокое, от чего Стармин не мог отвести глаз.

Блузка соскользнула с плеч, обнажая кожу и чёрное кружевное бельё. Затем Аля расстегнула молнию на юбке и позволила ей упасть к ногам. Она отбросила туфли и осталась перед ним почти обнажённой.

Стармин поднялся и начал раздеваться. Пальцы путались в пуговицах, узел галстука не поддавался. Аля улыбнулась и подошла ближе.

– Позволь мне, – прошептала она, легко развязывая узел.

Её пальцы скользили по его груди, расстёгивая рубашку, затем спустились к ремню брюк. Каждое прикосновение отзывалось волной жара. Когда её рука задела его возбуждение, он непроизвольно застонал.

Аля прильнула к нему всем телом. Её кожа была необычно горячей, словно под ней пульсировал скрытый огонь. Губы нашли его губы – поцелуй оказался глубоким и властным. Язык Али проник в его рот, исследуя, пробуя. Стармин обнял её, притягивая ближе, впитывая жар её тела, запах кожи, вкус губ.

Не разрывая поцелуя, она толкнула его на диван и оказалась сверху, оседлав бёдра. Руки блуждали по груди, плечам, шее, оставляя за собой ощущение жжения. Желание нарастало, гранича с болью. Стармин коснулся её груди, освободив от кружевного бюстгальтера, и Аля выгнулась навстречу его рукам.

Их тела двигались в едином ритме, находя и теряя друг друга, сплетаясь в сложном танце желания. Стармин чувствовал, как теряет контроль – над собой, над происходящим, над реальностью. Всё вокруг размывалось, оставляя лишь ощущения: её вкус, её запах, её тепло.

Аля стянула с него остатки одежды и накрыла его возбуждение губами. Стармин вцепился в кожу дивана – волны удовольствия накатывали одна за другой, грозя утопить сознание. Время утратило форму: минуты или часы – различие исчезло, всё смешалось в калейдоскопе ощущений.

Когда девушка выпрямилась, её глаза в приглушённом свете казались темнее обычного, почти чёрными. На миг Стармину почудился странный отблеск в их глубине. Она взяла его руки и направила к краю своих трусиков. Он медленно потянул их вниз, ощущая под пальцами горячую кожу. Аля приподнялась, позволяя ему убрать последнюю преграду между ними.

Она снова оседлала его, направив его в себя плавным движением бёдер. Роман застонал, ощущая её жар и тесноту. Аля начала двигаться – сначала медленно, затем быстрее, наращивая темп. Ногти впивались в его плечи, оставляя тонкие царапины, но боль лишь усиливала удовольствие.

В какой-то момент она остановилась и, не разрывая связи, потянула его за руку.

– Пойдём в спальню, – произнесла она голосом, ставшим глубже и насыщеннее.

Они, спотыкаясь и не разжимая объятий, добрались до спальни. Стармин лишь краем сознания отметил обстановку: огромная кровать с чёрным шёлковым бельём, зеркальные поверхности, отражающие переплетённые тела, тяжёлые шторы, отсекающие свет улицы.

Аля толкнула его на кровать и снова оказалась сверху, полностью контролируя происходящее. Движения становились всё интенсивнее, почти агрессивными. По коже струился пот, волосы прилипли к вискам, дыхание превратилось в хриплые стоны.

Роман чувствовал приближение края – и каждый раз, когда был готов переступить его, Аля замедлялась, отменяя разрядку. Сладкая пытка лишала рассудка.

– Посмотри на меня, – потребовала она, сжимая его подбородок и заставляя встретиться взглядом.

Он подчинился – и увидел в её глазах странное свечение, красноватый отблеск, будто внутри зрачков пульсировал огонь.

«Игра света», – попытался убедить себя Стармин. Но где-то глубоко внутри древний инстинкт самосохранения бил тревогу, пробиваясь сквозь пелену удовольствия.

Аля наклонилась и прошептала ему на ухо:

– Сейчас ты почувствуешь то, чего никогда не чувствовал. Ты готов?

Не дожидаясь ответа, она начала двигаться с новой силой – в бешеном, почти нечеловеческом ритме. Волны удовольствия накатывали всё мощнее, пока вся вселенная не сузилась до одной точки невыносимого наслаждения.

Когда он был на грани, Аля впилась ногтями в его грудь и запрокинула голову с криком, больше похожим на рычание. И тогда произошло невозможное: её кожа начала меняться, приобретая алый оттенок, словно кровь под ней светилась изнутри. Глаза почернели полностью – без белков и радужки, две бездонные ямы.

Стармин хотел закричать, но не смог. Тело перестало подчиняться, будто невидимая сила парализовала каждую мышцу. Он мог лишь смотреть, как из спины Али проступают тёмные очертания крыльев – не материальные, а словно сотканные из сгустившейся тьмы.

Разрядка вспыхнула внутри, как крошечный вселенский катаклизм. Волна смела всё, разметала на обломки. Когда она схлынула, осталось ощущение грани – между жизнью и чем-то чуждым, нечеловеческим. Контроль над телом исчез внезапно: взгляд остекленел, мышцы обмякли, любое движение стало невозможным. Единственным каналом связи с миром осталось зрение – отстранённое, холодное.

В груди ещё билось сердце, затем стук стих, уступив удушающей тишине. Ни криков, ни вздохов, ни сопротивления – лишь созерцание метаморфозы того, кто ещё минуту назад был женщиной. Паника поднималась внутри, но каждый порыв рассыпался и таял в ледяном вакууме.

Перед глазами разворачивалась картина: зрачки Али мутнели, белки исчезали, оставляя идеальные чёрные сферы, где копошились тени, пожирая свет комнаты. По коже шла рябь; вены наливались густым багряным сиянием. Волосы темнели и слипались в тяжёлые ленты. Движения становились плавными и бесшумными – будто суставы принадлежали иной, чуждой анатомии.

В зеркале напротив кровати отражение выглядело искажённым и вытянутым вверх, делая фигуру выше и нелепо гибче. Рот распахнулся сверх меры, обнажив острые, чуть неровные зубы – словно вылепленные из мелкой керамики. Резкий наклон к лицу Стармина принёс не просто жар – почти физическое давление, выжавшее слёзы.

По спине проступили тёмные, полупрозрачные крылья – сгустки тени, то появлявшиеся, то растворявшиеся. Неестественные, странные, нереальные. Сквозь них проступали узоры, напоминавшие сеть сосудов или витраж. С каждой секундой крылья насыщались цветом, уплотнялись, обретали чёткие очертания, ещё дальше уводя облик певицы от человеческого.

Желание зажмуриться оказалось бесполезным: слёзы сами катились по щекам. Неглубокие, прерывистые вдохи различались слухом, но не ощущались в лёгких. Воздух в комнате словно исчезал; невидимая сила медленно сжимала грудную клетку, выдавливая мысли, страхи, желания – и даже память. Оставались лишь чистое созерцание и ужас.

Полное преображение сопровождалось секундной неподвижностью – будто знакомством с новым телом. Затем тонкая кисть с изогнутыми когтями прошла по его груди, едва не задевая кожу: холод разрастался паутиной.

Последний наклон приблизил губы, светящиеся изнутри кровавым светом. Взгляд, впившийся в лицо, дал понять: перед этим существом ты больше не человек – лишь источник, пригодный к использованию до последнего импульса.

Любая попытка вырваться оказалась тщетной: даже лёгкое вздрагивание стало невозможным. В сознании вспыхнуло детское воспоминание – провал под лёд, когда вода мгновенно лишает звука, движения и мысли. Но теперь было страшнее во много раз: тонуть в собственном теле, наблюдая, как уходит жизненная сила.