Синкуб - Небоходов Алексей

На заводе перемены тоже замечали.

– Сваргин, ты какой-то дёрганый стал, – сказал однажды мастер. – Проблемы?

Иван покачал головой. Какие проблемы? Напротив, впервые за долгое время он чувствовал себя… цельным. Подходящего слова он так и не нашёл.

Даже сосед подшучивал:

– Ну что, втюрился в нашу диву? Вступай в клуб – таких, как ты, полно.

Иван не спорил. Пусть думают, что хотят. Он знал: его отношение к Але не имело ничего общего с обычным фанатским увлечением. Здесь было нечто другое – глубже и тревожнее.

Когда годом ранее Аля объявила о концерте в клубе «Звезда» – небольшом, но престижном, – Иван не раздумывал ни секунды. Билет стоил почти половину его месячной зарплаты, но он купил его сразу.

Вечер выдался дождливым. Парень стоял в очереди, не замечая, как вода затекает за воротник куртки. Вокруг толпились фанаты – в основном молодые девушки и парни с отрешёнными лицами.

Внутри клуба пахло алкоголем, дымом и дешёвым парфюмом. Иван протиснулся ближе к сцене, забыв о своей обычной неприязни к тесноте. Сейчас это не имело значения. Он был здесь ради одного – увидеть её, услышать вживую.

Когда погас свет и на сцену вышла Аля, сердце Ивана сбилось с ритма. В реальности она казалась ещё менее осязаемой, чем на экране. Высокая, болезненно худая, с бледной кожей, странно светившейся в лучах прожекторов. Чёрное платье, расшитое серебряными нитями, подчёркивало её фигуру. Волосы, рассыпавшиеся по плечам, постоянно приходилось откидывать назад.

А потом она запела – и Иван перестал замечать всё вокруг.

Живой голос, не искажённый записью, доходил до самой глубины, вызывая почти физическую дрожь. Парень закрыл глаза, полностью отдаваясь музыке. Появилось ощущение, будто через него прошло что-то чужое, забрало часть внутреннего напряжения – и оставило спокойствие и пустоту.

Когда концерт закончился, он всё ещё стоял, не в силах сдвинуться с места. Вокруг смеялись, делились впечатлениями, делали снимки. Лица сияли от восторга, но в глазах читалась усталость. Девушка рядом пошатнулась, схватившись за подругу.

– Я сейчас в обморок упаду… – простонала она. – Это было так круто, но я будто выжатый лимон.

Иван посмотрел на свои руки. Он не чувствовал усталости. Напротив – внутри держалась ровная тишина, почти пустота. Все тревоги будто исчезли, оставив только лёгкость.

После этого концерты Али стали для него необходимостью. Иван посещал каждое её выступление в Москве, тратя на билеты почти всю зарплату. Со временем он заметил закономерность: люди вокруг выходили возбуждёнными и измотанными, а он – спокойным и опустошённым, в хорошем, почти благословенном смысле этого слова.

Иногда, возвращаясь домой после концерта, Иван ловил своё отражение в окнах вагона метро и не узнавал себя. Что-то менялось в лице; в глазах появлялся странный блеск – отдалённо похожий на тот, что он видел у Али. В такие минуты ему казалось, что между ними существует невидимая связь, нечто большее, чем обычные отношения артиста и поклонника.

Квартира Сваргиных находилась на седьмом этаже типовой панельной многоэтажки в спальном районе Москвы. Три комнаты, в которых умещались жизни трёх человек, выходили окнами на точно такой же дом напротив, создавая ощущение повторяющегося, замкнутого пространства. Здесь Иван провёл детство – обычное, ничем не примечательное, словно составленное из тех же деталей, что и миллионы других жизней: ковры на стенах, серванты с хрустальными рюмками, которые доставали по праздникам.

Отец Ивана, Николай Петрович, работал инженером на авиационном заводе. Невысокий, с залысинами и вечно опущенными плечами, он уходил рано утром и возвращался поздно вечером, принося с собой запах металлической стружки и машинного масла. Говорил он мало – будто за день расходовал весь запас слов.

Мать, Галина Андреевна, медсестра районной поликлиники, тоже не отличалась разговорчивостью. Тонкая, с постоянно усталыми глазами, она передвигалась по квартире почти неслышно, лишь иногда напевая себе под нос, когда думала, что никто не слышит.

В их семье не повышали голос. Разговоры за ужином были короткими и ровными:

– Как дела на работе?

– Нормально.

– А у тебя, Ваня, в школе?

– Тоже нормально.

После нескольких таких реплик включался телевизор, и семья молча смотрела новости или старый советский фильм, уже виденный десятки раз.

Квартира будто застряла на рубеже восьмидесятых и девяностых. В гостиной стоял полированный сервант с хрусталём – фужеры, блюдца, вазочки, доставшиеся от бабушки. Их вынимали лишь по особым случаям; в обычные дни они просто ловили тусклый свет торшера. Рядом стоял телевизор «Рубин» – тяжёлый ящик с маленьким экраном, который отец время от времени «лечил», постукивая по боковой панели, когда изображение начинало плыть.

На стенах висели ковры – один в гостиной, с восточным узором, другой в комнате Ивана, попроще, но тёплый. Под ковром стоял раскладной диван, который каждый вечер превращался в кровать, а утром снова складывался. Рядом – письменный стол с тумбочкой, где хранились школьные учебники, тетради и несколько книг по технике, которые Иван иногда перелистывал перед сном.

В школе он был средним учеником – ни отличником, ни двоечником. Оценки держались между тройками и четвёрками, не скатываясь в провалы и не поднимаясь до грамот. Учителя редко вызывали его к доске, а когда это случалось, часто путали фамилию.

– Свиридов, к доске! – говорила учительница математики, глядя прямо на него.

– Я Сваргин, – тихо поправлял Иван, поднимаясь.

– Да-да, конечно, – рассеянно отзывалась она, уже забыв об ошибке.

На переменах он обычно стоял у окна, наблюдая за одноклассниками. Его не дразнили и не задирали – его просто не замечали, словно он был частью школьной обстановки.

Когда в школе устраивали концерты или тематические вечера, Иван неизменно оказывался в технической бригаде – таскал стулья, проверял микрофоны, включал и выключал свет. На сцену его не звали, да и сам он туда не стремился. Даже на общей фотографии класса его лицо почти всегда оказывалось в последнем ряду, наполовину закрытое чьим-то плечом.

В девятом классе Иван уже знал, что в десятый не пойдёт. Он сидел на кухне с родителями, мял в руках бумажную салфетку и говорил:

– Я решил поступать в ПТУ. На слесаря.

Родители переглянулись. В глазах матери мелькнуло разочарование, но она тут же его спрятала.

– Почему, Ваня? – спросила тихо. – У тебя неплохие оценки, мог бы доучиться, потом в институт…

– Не хочу, – он пожал плечами. – Хочу работать руками. Чтобы результат сразу был – видно и потрогать можно.

Отец медленно кивнул, глядя на свои ладони – шершавые, с въевшейся в кожу грязью, которую не брало никакое мыло.

– Может, и правильно, – сказал он негромко. – Хороший слесарь без работы не останется.

Мать ничего не ответила, только вздохнула и начала убирать со стола. Иван знал: она мечтала увидеть его врачом или учёным. Но, как и со многим в жизни, быстро смирилась.

ПТУ находилось в соседнем районе, и каждое утро Иван добирался туда на двух автобусах. Учёба давалась легко: он быстро освоил основы слесарного дела, научился читать чертежи, работать с инструментами. Мастера хвалили его за аккуратность и точность, но и здесь он оставался незаметным, не выделяясь среди остальных.

На выпускном ему вручили диплом с отличием, но директор училища, произнося поздравительную речь, снова перепутал фамилию, назвав его «товарищем Свиридовым». Иван не стал поправлять – не видел смысла.

Работу он нашёл почти сразу – на том же заводе, где трудился отец. Цех встретил его грохотом станков, запахом металла и масла, спецовками, пропитанными технической грязью. Иван быстро освоился: тихий, исполнительный, он не опаздывал, не спорил с начальством, не брал больничных без нужды. Работа всегда была сделана вовремя, детали подогнаны точно, инструменты разложены в строгом порядке.

Коллеги звали его на обеды и перекуры – без особой симпатии, но и без неприязни. Странным было лишь одно: после разговоров с Иваном люди часто зевали, тёрли глаза и поглядывали на часы.