Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев

Она замечала: она тоже меняется рядом с ним.

– Так все же хорошо закончилось, – пожал он плечами. – А Горм и впрямь велел мне учить. Стае нужно больше клыков, когда старые тупятся. Может, новые пока слабы – но со временем окрепнут.

– Ага, только пока клыки слабы – их легко сломать, – хмуро заметил Ранд.

– Ну, остается надеяться, что духи будут благосклонны, – развел руками Ив.

Уну кольнуло. Его отношение к духам иногда раздражало. Он говорил о них как‑то… неуважительно, словно о равных. Но при этом все в общине видели, что духи к нему добры. Иначе он бы не выжил там, на равнине, не вернулся бы из леса, не убил бы большерога.

«Ив слишком многого от них требует, – подумала она. – Любой другой был бы благодарен. А он словно требует снова и снова. Так нельзя!»

– Уна, – позвал Ив.

Она вздрогнула. Стоило ему произнести ее имя, и мысли разлетались, словно стая вспугнутых птиц.

– Да? Что?

– Думаю, можно скоро переходить к мази.

– Да, я приготовила.

– Я тут подумал… Можно попробовать кое‑что новое, как думаешь?

– Эй‑ей! Что ты там опять задумал⁈ Ты мне ногу и так пожарил, что теперь?

– Цыц! – бросил Ив странное слово. – Скоро в путь, а шкуру земли не сделать. Она точно не переживет подъема по склону. И если что, ты должен мне пятки целовать, молодой волк! Тебя‑то я потащу!

– Что⁈ – у Ранда аж губы задрожали. – А я просил тебя⁈

– Пф… Если не я, то ты тут останешься. Или на руках пойдешь? Я буду не против, – отмахнулся Ив.

Это было до дрожи странно. Еще прошлой луной Уна не могла и представить, чтобы кто‑то так говорил с Рандом. А теперь смотрела, как малый волчонок поучает большого волка. Но это только казалось. Потому что, глядя на Ива, она не видела волчонка. Сколько ни пыталась – каждое его слово было крепким, как слово Азы, Горма или Сови. И каждый, кто говорил с ним, начинал чувствовать ту глубину, что корнями уходит в землю, давая жизнь великому древу.

«Он младше меня на несколько зим, но почему его слова кажутся мудрее слов Горма?» – удивлялась она про себя.

– А почему мазь земли не подойдет?

Он научил ее задавать вопросы. Ита этого не терпела. Она всегда говорила: «Я делаю, как делали предки – ты делай, как делаю я». И Уна делала. Но всегда хотела понять, почему та трава лечит кашель, а другая выгоняет боль. И каждый раз Ита обрывала ее: «Не спрашивай, а делай! Что непонятно⁈ Слушай меня и молчи!» И Уна молчала. Но дух, ищущий ответы, снова и снова просыпался в ней.

А потом Ив, той ночью, когда она обрабатывала его рану, сказал то, что она не могла забыть: «Единственные глупые вопросы – это те, которые ты не задала». И теперь каждое прикосновение к знакомой траве рождало вопрос: «Почему?». Было страшно. И невероятно интересно.

– Мазь земли… она довольно жидкая, если подумать, – объяснял тем временем Ив. – Сильно растекается от жара тела, да и в пути всякое налипнет. А рана должна дышать, и при этом ее нужно спрятать от злых духов. Мазь земли будем использовать на стоянках, а для перехода – другую.

– А какую?

– Думаю… подойдет кровь сосны, плоть улья и костный дух. Может, трав добавим, но тут я полагаюсь на тебя. Если все сделаем правильно, даже тонкий слой будет плотным, как кожа, – он зажал пальцами кожу на кисти и чуть оттянул. – Но, если у тебя есть другие идеи, я буду рад их выслушать.

Вот оно. Вот поэтому. Поэтому она…

– Хорошо, я подумаю, – улыбнулась Уна.

Ранд

«Что со мной стало?» – этот вопрос жег его изнутри сильнее, чем жар раны и боль сломанной кости. Ранд сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. – «Почему я должен лежать здесь, как перебитый зверь, и смотреть, как эти двое смеются, тянут губы в улыбках⁈ Чем я это заслужил?»

Ему хотелось кричать. Разорвать глотку этому мальчишке, который посмел быть рядом с Уной. Но из глотки вырывалось только глухое, звериное рычание – беспомощное, а потому еще более унизительное. Он смотрел на свою ногу, облепленную деревом и мхом, пахнущую травой, и чувствовал, как сила утекает из него. И видел, как женщина, что была обещана ему – смотрит на другого. Не просто смотрит. Слушает. Ловит каждый взгляд. Каждый жест этого чужака!

– Эй! – рявкнул он, обрывая их тихий разговор. – Закончили с ногой? Тогда уходите. Я хочу спать.

Спать он не хотел. Он хотел, чтобы этот соколёнок убрался прочь. Каждое мгновение его присутствия выворачивало Ранда наизнанку. И хуже всего было то, что дело было даже не в Уне. Не в том, что Ив разбил ему ногу, разрушил его жизнь как охотника. И даже не в его высокомерной манере разговаривать – будто он, сам Белый Волк, а Ранд – всего лишь облезлый волк изгнанный стаей. Хуже было другое. Ив заставлял его сомневаться в том, в чем Ранд был уверен с тех пор, как научился ходить.

– Ладно‑ладно, – этот насмешливый тон резанул его слух. – Пожалуй, тебе и впрямь стоит поспать. А то ты какой‑то раздраженный.

– Гра‑а! – рявкнул Ранд, вкладывая в звук всю ярость, как учил его Вака.

– Ухожу! – этот соколенок даже не вздрогнул. Ушел, бросив прощальный взгляд через плечо, словно Ранд был пустым местом.

«А почему он должен меня бояться?» – мысль пришла нежданно, холодная и липкая, как змея, заползшая под шкуру. – «Я теперь – тень того, кем был. Кусок мяса, привязанный к земле. Рычу, жру, сру… И даже с этим мне нужна помощь».

Он сглотнул. Ком в горле был огромным, как кусок мяса, который с голодухи запихиваешь в рот целиком и не можешь проглотить.

– Тогда встретимся позже, хорошо? – донеслось уже снаружи.

– Да, – ответила Уна. Ее голос был мягким, покладистым. Таким, каким должна была разговаривать с ним.

Шкура сдвинулась и снова повисла, заслоняя свет небесного костра. И только тогда Ранд выдохнул.

Когда Ив был рядом, Ранд испытывал странное чувство. Будто видишь вдалеке ночного охотника, затаившегося на дереве. Почти невидимого, но ты знаешь – он там. И он видит тебя. Но не боится. Потому что знает: ты его не настигнешь. Ив был таким же. Он знал, что Ранд, как бы ни пытался, не сможет до него дотянуться. Даже Ита… даже она не могла испугать этого юнца!

«Он не может быть человеком, как я. Он – какой‑то другой… неправильный! – мысль мелькнула и погасла, но оставила искру, – Он обманывает меня, дурит мне голову. Ита права! – думал он, вцепившись в слова той, из чьего чрева он вышел на свет, как в спасительную ветку во время гнева духов ветра. – Она не ошибается! Не может ошибаться! – но он уже не верил ни её, ни самому себе, как бы ни пытался. – Нет! Только сила! Только она решает, кто ты – добыча или охотник! Слабые не нужны!»

Он повторял это, как заклинание, что Сови перед Великой охотой взывает к духам. Снова и снова. Но это слова Ваки, вбитые в голову с детства. И лежа здесь, день за днем, он слышал их иначе. Они рассыпались, как труха, как старое дерево, что потеряло силу. Он не мог понять: почему он – слабый, маленький, неумелый мальчишка, жив? Ходит, смеется… А он – здесь. Лежит, и ждёт, когда все поймут, что он им не нужен. Как он убил большерога? Как дотащил тушу до стоянки?

Как?

Как⁈

КАК⁈

«Может, Вака был не прав?» – мысль упала в душу, как искра в сухую траву.

Он смотрел на завес. На Уну, которая возилась с травами. Ту самую Уна, что никогда не смела ослушаться Иты, что молчала, когда Ита приказывала. А теперь? Где теперь Ита? Прячется. Боится. Не понимает, почему стая отворачивается от нее, почему все чаще идут за советом к Уне, а не к ней.

А Ранд понимал. Уна стала сильнее Иты. И дело было в нем. В Иве.

– Что? – прохрипел он, заметив ее взгляд.

Она редко задерживалась. Приходила, меняла повязку – и уходила. Спешила куда‑то еще. Он видел, как ей неприятно касаться его.

– Ита приходила к тебе с травами, – вдруг сказала Уна. Голос ее был твердым, не просящим, а требующим. Раньше она так не говорила. – Что это за травы?

– Ха! Я похож на травницу⁈ – рявкнул он, пытаясь вернуть привычную грубость.