— На той стороне зима, — сказал он. — Там не сварюсь.
Я проверил автомат, пистолет, нож.
Леонид сидел на лавке, смотрел на часы — старые, позолоченные, «Ракета».
— У тебя сколько? — спросил я.
— Без двадцати четыре, — ответил он.
Я поднял руку, посмотрел на свой «Восток». Стекло царапанное, циферблат пожелтел, но идут точно.
— То же самое.
Дядя Саша достал из кармана хронометр — японский, с большим циферблатом, на потёртом кожаном ремешке. Поднёс к уху, послушал, подкрутил головку, потом снова поднёс.
— Синхронно.
Мы замолчали. Леонид поднялся.
— Значит, каждые восемь часов открываю, — сказал он. — Держу десять минут. Если вас нет — до следующего раза.
— Точно, — сказал я.
Он кивнул. Подошёл к окну, посмотрел на улицу.
За окном послышался гул мотора. Фары скользнули по стене, по ковру, погасли. Дверь открылась, в сенях затопали, и на пороге появился Твердохлебов.
Он вошёл, и в комнате сразу стало тесно. Широкий, грузный, в простой рубахе с закатанными рукавами.
Огляделся.
— Собираетесь? — спросил он.
— Вроде того, — ответил я.
Он прошёл к столу, сел. Молчал. Потом сказал:
— С воздуха заметили группу немцев. Бегут по направлению к городу.
— Много? — спросил дядя Саша.
— Мотоциклы, пара грузовиков. Пехоты человек триста.
Леонид усмехнулся. Усмешка вышла кривая, но довольная.
— Городским теперь не позавидуешь, — сказал он. — Устроят им фрицы «ордунг».
Твердохлебов посмотрел на него, полез за пазуху, вытащил две пачки. Немецкие, трофейные. Положил на стол.
— Возьмите.
Я взял, протянул одну дяде Саше. Он сунул пачку в карман, кивнул.
— Спасибо, Юрий Михайлович.
Твердохлебов махнул рукой.
— Не за что. — Сдвинув брови в кучу, оглядел нас. — Присядем на дорожку.
Мы сели. Помолчали. Потом я встал, за мной — дядя Саша. Леонид поднялся, поправил костыль.
— Всё, — сказал я. — Пора.
Мы вышли во двор. Пикап стоял у крыльца, в кузове — генератор, прибор, канистра с бензином. Леонид сел за руль, я — рядом, дядя Саша забрался на заднее сиденье, придерживая автомат.
Поехали.
Дорога шла через станицу. Рассвет уже разлился по небу, и в этом сером свете руины выглядели особенно мрачно. Дома стояли с провалившимися крышами, с чёрными провалами окон. Кое-где ещё дымились головешки — вчера разбирали завалы, жгли мусор. Запах гари висел в воздухе, смешиваясь с запахом нагретой за день пыли.
— Дождика бы… — ни к кому не обращаясь, посетовал Леонид.
— Грязи нам еще только не хватало. — буркнул дядя Саша, напомнив в этот момент себя того, прошлого.
Леонид не ответил, сосредоточившись на дороге. Сворачивал, объезжал ямы, воронки от снарядов. У обочины валялся остов сгоревшего немецкого бронетранспортера, на котором кто-то намалевал белой краской нецензурное слово.
Свернули к башне. Она стояла там же, огромная, кирпичная. Место сейчас глухое, от посторонних глаз далеко. Я проверил днём — сигнал здесь был, слабый, но устойчивый. И в сером мире портал должен открыться подальше от больницы, чтобы наверняка.
Леонид заглушил мотор. Мы вылезли. Вытащили генератор, прибор, поставили у подножия башни. Дядя Саша вылез, осмотрелся. Вынул рукавицы из-за пояса, надел.
— Здесь? — спросил он.
— Здесь, — ответил я.
Подключил прибор, завёл генератор. Тот затарахтел, прибор загудел, экран засветился.
Чувствуя на себе взгляд Леонида, я покосился на него. Он стоял в двух шагах, опирался на костыль, смотрел не на портал — на мои руки. Следил за каждым движением.
Я выбрал координаты, нажал «Set».
— Запомнил? — спросил я, не оборачиваясь.
— А то, — ответил он.
Я сомневался. Достаточно ли объяснил? Показал, как включать, как крутить, какую кнопку жать. Всё ли запомнил? А если перепутает? Если забудет?
Потом отмахнулся. Три действия — включить, выбрать, нажать. Леонид мужик смышлёный, не вчера родился. Справится.
Портал открылся не сразу. Сначала лёгкая рябь, потом дрожащий воздух, будто над раскалённым асфальтом. За ним — серый свет, снег, холод.
— Удачи, — сказал Леонид.
Я кивнул.
Переход привычный — холод обжигает лёгкие, снег скрипит под ногами. Рассвет здесь ещё не наступил, но небо уже светлеет, и в этом болезненно-сером свете руины выглядят как кладбище с домами-склепами.
Выйдя из портала первым, я присел, осматриваясь. Дядя Саша вывалился следом, уверенно держа автомат на груди.
Вообще, от него просто несёт энергией. Выправка, плечи расправлены, глаза горят. Не старик — кремень. Я смотрю на него и не узнаю.
Он огляделся, дышал глубоко, с наслаждением.
— Холодно, — сказал он. — Хорошо.
Я молчал. Остановился, достал дозиметр. Стрелка прыгнула, замерла на отметке около двух. Меньше, чем я ожидал. Гораздо меньше. В прошлый раз здесь было под четыре, сейчас едва два. Другой район, другие показания.
— Чисто? — спросил дядя Саша.
— Относительно, — ответил я. — Жить можно.
Вокруг — руины, снег, пустота. Ничего знакомого. Ни больницы, ни высотки. Как и планировали, вышли мы совсем в другом месте.
— Надо повыше подняться, — сказал я. — Осмотреться.
Дядя Саша кивнул. Я выбрал самую высокую многоэтажку — панельную, шестнадцать этажей, с антеннами на крыше. Пошли к ней, проваливаясь в сугробы.
Подъезд завален. Обогнули, полезли через пролом в стене. Внутри темно, толком не видно, но лестница цела, хоть ступени кое-где и проломлены. Я пошёл первым, дядя Саша за мной, держась за перила.
На десятом этаже я остановился, прислушался. Тишина. Поднялись выше. Лестница кончилась, последний пролёт упирался в железную дверь. Я толкнул — она поддалась в натяжку, и мы вышли на крышу.
Ветер ударил в лицо, рванул полы куртки. Здесь было пусто и холодно. Вокруг — обломки антенн, погнутые, без тросов. В углу валялась ржавая бочка, на боку, занесённая снегом. У парапета — горка консервных банок, почерневших от времени.
Я достал бинокль, прильнул к окулярам.
Вокруг, сколько хватало глаз, расстилался город. Дома, улицы, заводские трубы, пустыри. Везде снег, везде тишина. Ни огонька, ни дыма, ни движения.
Слева, у горизонта, торчал строительный кран — стрела обломана, кабина съехала набок, висит на тросах. Дальше, за ним, наполовину обломанная телебашня: верхняя секция согнулась и повисла. Вдали, за домами, угадывалась река — широкая, серая, замёрзшая. На правом берегу, на удивление, уцелело «чертово» колесо. Колесо стояло криво, кабинки повываливались, но ржавая ферма ещё держалась. Рядом с ним — обгоревший остов автодрома, пустой, засыпанный сугробами.
Я медленно вёл биноклем, ища знакомые очертания. Ничего. Район чужой, незнакомый.
— Видишь что? — спросил дядя Саша.
— Пока нет.
Он молчал, не торопил. Я обвёл горизонт, задержался на каждой высотке, на каждой трубе. И наконец заметил. Далеко, на краю города, торчала знакомая двадцатиэтажка, та, с которой я осматривался первый раз. Я узнал её по излому крыши — плита там повисла, как сломанное крыло.
— Вижу, — сказал я. — Туда.
Дядя Саша взял бинокль, посмотрел, кивнул.
— Далековато.
— Километров десять, не меньше.
Он опустил бинокль, спрятал за пазуху.
— Тогда пошли, чего время терять…
Спустились быстрее чем шли наверх, успев прочувствовать разницу температур. Внизу было не так холодно, или, скорее, не так ветрено. Мы шли медленно, держась теней, обходя открытые пространства. Я впереди, дядя Саша за мной. Он шёл уверенно, легко — не старик, а охотник. Останавливался, прислушивался, снова шёл.
Руины тянулись бесконечно. Дома с пустыми окнами, обгоревшие остовы машин, покосившиеся столбы. В одном месте дорогу перегородил еще один кран, на этот раз упавший — стрела воткнулась в землю, кабина оторвалась и лежала рядом. Обогнули, держась подальше.
В одном месте я остановился, поднял руку, замер. Дядя Саша шепнул:
