— Что?
Краем глаза я уловил движение — тень мелькнула за разбитым окном соседнего дома. Вроде как чья-то фигура, пригнувшись, скользнула в глубину комнаты. Я вгляделся, прищурился. Ничего. Только ветер колыхал обрывок занавески.
— Показалось.
Пошли дальше. В одном месте дорога была почти полностью разворочена — воронка от какой-то огромной бомбы. Кое-как обогнули по краю, держась за обломки стены.
Через час остановились. Дядя Саша достал термос, сделал глоток, передал мне. Горячий кофе заставил вспомнить о доме.
— Сколько прошли? — спросил он.
— Пятая часть, может.
Он кивнул, спрятал термос.
— Идём.
Дальше пошли быстрее. Я так же вёл, он прикрывал. Миновали пустырь, за ним — квартал частных домов. Заборы повалены, крыши провалились, местами из сугробов торчали только печные трубы. В одном дворе — детская площадка, качели перекручены, карусель занесена снегом.
За следующим поворотом — школа. Трёхэтажная, с выбитыми окнами, на фасаде ещё висел лозунг, буквы облупились, не разобрать. На крыше — пустой флагшток.
Еще через два часа вышли к промзоне. Ржавые трубы, разбитые цеха, груды металлолома. Снег здесь был серый, местами в масляных пятнах. Дядя Саша остановился, понюхал воздух.
— Чем-то пахнет, — сказал он.
Я тоже почуял. Горелым, химией, чем-то вроде газа. Постояли, прислушались. Тишина.
— Идём, — сказал дядя Саша. — Осторожно.
Двинулись вдоль забора, держась теней. За одним из цехов — следы. Шины, грузовик недавно проезжал. Дядя Саша присел, потрогал колею.
— Не сегодня, — сказал он. — Вчера, может.
Промзона тянулась долго. Мы обходили разбитые корпуса, перелезали через груды шлака, проваливались в ямы, присыпанные снегом. Солнце садилось, воздух становился холоднее. Конец промзоны обозначился ржавым забором с дырами.
Мы вышли к спальному району. Я узнал улицу, двор, ту высотку, где мы были в прошлый раз. Но идти напрямик нельзя — слишком открыто.
Дядя Саша молчал, только иногда останавливался, прислушивался.
Через два квартала я замер. Впереди, за полуразрушенной школой, виднелся пустырь. Тот, откуда в прошлый раз вышли танки. Я узнал его по ржавым цистернам, торчащим из снега, по бетонным блокам, сложенным в штабеля.
Интуиция кричала об опасности.
Я присел за обломком стены, достал бинокль. Дядя Саша замер рядом, не дышал.
В бинокль я разглядел фигуры. Пятеро, нет — семеро. В камуфляже, с автоматами. Они стояли у цистерн, курили, переговаривались. Рядом — два бронетранспортёра с заглушенными моторами. Особо не прятались, да и от кого?
— Засада, — шепнул я.
Дядя Саша взял бинокль, посмотрел.
— Нас ждут? — спросил он.
— Наверняка.
Идти напрямую нельзя, ежу понятно. Оставалось одно — в обход. Да и это не гарантирует что не напоремся на такой же пост или просто наблюдателя в окне. Дроны тоже нельзя исключать, противник технологично подкован, это факт.
Он вернул бинокль, потёр глаза.
— Обходим?
— Ну а что ещё остается?
Мы отползли назад, углубились во дворы, стараясь на открытых местах не светиться. Прошли, встали под козырьком. Осмотрелись — и дальше, до следующего укрытия. В одном месте пришлось лезть через пролом в заборе. Дядя Саша зацепился тулупом за арматуру, порвал и долго матерился по этому поводу.
Солнце уже почти село, и сильно похолодало, когда мы подобрались почти к цели. Идти оставалось совсем недолго, но искать Олега впотьмах не было никакого желания.
— Не успеваем, — сказал дядя Саша. — Надо искать ночлег.
Мы свернули в ближайший двор, решив поискать место в панельной пятиэтажке. В подъезде было темновато, поэтому я включил фонарь, повёл лучом. Стены в трещинах, ступени выщерблены, перила сломаны. На первом этаже — несколько дверей, все сорваны с петель.
— Может, в подвал? — предложил дядя Саша и, не дожидаясь ответа, шагнул на ведущую вниз лестницу.
Я подошёл следом. Спустились. Внизу — длинный коридор, по бокам какие-то кладовки. Дядя Саша толкнул одну дверь — заперто. Вторую — открылась.
Комнатка оказалась небольшой, метра два на три. Бетонные стены, такой же потолок. В углу — старая кушетка, набитая ватой, которая вылезала наружу. На стене — железная труба канализации.
— Подойдёт, — сказал я.
От желания разжечь костёр пришлось отказаться — мы сейчас находились под самым носом у противника, и дым мог легко выдать. Но просто подогреть еду не возбранялось.
Я достал из вещмешка две таблетки сухого спирта, положил их на бетонный пол, чиркнул зажигалкой. Из того же комплекта вытащил подставочки, установил над таблетками. Достал банку с кашей, вскрыл ножом, поставил подогреваться. Дядя Саша молча протянул свою банку с тушёнкой — я поставил на вторую подставку.
Прежде чем банки зашипели, нагреваясь, ждали довольно долго — минут десять, может, больше. Показалось, что даже в комнате стало чуть теплее.
Когда ужин основательно разогрелся, я сдвинул обе таблетки вместе, добавил третью. Достал алюминиевую кружку. Кофе в термосах кончился ещё по дороге — последние глотки мы выпили часа три назад. Оставалась только вода.
Налил из фляги, поставил кружку на огонь.
Закипело быстро. Пузыри побежали со дна, кружка задымилась. Я снял кружку с огня, сыпанул туда растворимого кофе — щедро, не жалея, — и кусочек сахара. Размешал ножом, отдал дяде Саше.
Он взял, отхлебнул осторожно, обжигаясь, прикрыл глаза. Потом вернул.
— Хорош, — сказал он. — Горячий.
Я пил, грея руки об алюминий. Кофе горчил, сахар почти не чувствовался, но на холоде и такой напиток заходил на «ура».
Дядя Саша достал сигареты — те, что дал Твердохлебов. Вытащил одну, прикурил от зажигалки, выпустил дым в потолок. Сидел, смотрел на красный огонёк.
— Как думаешь искать наших? — спросил он.
Я отставил кружку, облизал пересохшие губы.
Стоило рассказать про сон? Сны мне снились вещие — факт. Но этот — странный. Мало того что в нём я убил кучу подготовленного народа голыми руками, так ещё и в виде призрака. Или как назвать того, кто делает что-то реальное во сне? И проснувшись, я был уверен — это было наяву. Чувствовал хруст позвонков, тяжесть тел, которые падают на бетон.
А теперь сомневался. Чем больше проходило времени, тем сильнее сомневался. Может, действительно просто приснилось? Может, мозг сыграл шутку и мы сейчас топаем не пойми куда?
— Не знаю, — сказал я. — Могу только предполагать.
— И?
— Если Олег жив, он будет уходить к центру, там, где домов погуще. Выберет что-то с обзором, отдельно стоящее.
Дядя Саша кивнул, ничего больше не спрашивая. Я передал ему кружку, достал свою пачку сигарет, прикурил, затянулся, задумался о том, что ничего в последнее время не понимаю, ибо мозг мой не рассчитан на такие нагрузки. Я обычный, самый простой человек. В школе математику не с первого раза писал. Русский вообще не давался — эти разборы предложений, падежи, спряжения. Да и сейчас, оно понятно, своих выручать идём, но ведь не только?
Действуя на грани здравого смысла и интуиции, я знал одно: здесь, в этом «походе», должно решиться что-то большее. Что-то, чего я пока не знаю. Но без чего нельзя обойтись. Что это? Где это? — Я не знал. Не было даже предположений.
Забрать Олега и тех, кто выжил? Да, это важно. Ради этого мы пришли. Но ведь не только. Я чувствовал — есть ещё что-то. Какая-то нить, которую нужно ухватить. Какой-то узел, который нужно развязать.
Я никогда не верил в судьбу. Не верил в предначертанное, в то, что кто-то наверху решает за нас.
Но сейчас я верил в одно: надо идти. Надо делать. Не думая, не просчитывая. Просто делать. Потому что если я остановлюсь, если начну сомневаться — всё рухнет.
Как в той притче, где мудреца спросили: «Как ты узнаёшь, куда идти?» Он ответил: «Я делаю шаг и смотрю, куда он меня приведёт».
Вот и я делал шаг. А куда он приведёт — увидим.
Дядя Саша докурил, затушил окурок о стену.
