Наладчик (СИ) - Высоцкий Василий

Все медленно, как по команде, синхронно повернули головы в мою сторону.

Я не стал торопиться. Выдержал театральную, мхатовскую паузу. Неспешно запустил руку во внутренний карман пиджака. Достал сложенный вчетверо тетрадный листок. Развернул его, тщательно разгладил сгибы на столе перед вторым секретарем обкома партии.

«4:3 в пользу Италии. Выиграют в дополнительное время».

Чернила на бумаге выглядели как приговор.

Георгий Шавлович посмотрел на листок. Потом перевел взгляд на меня. Смуглая, загорелая кожа партийного босса на глазах приобрела пепельно-серый, почти белый оттенок. Светлана охнула и прижала руки к груди. У Шурупа отвисла челюсть, а Кабан смотрел на меня с таким первобытным, суеверным ужасом, словно у меня за спиной только что выросли черные перепончатые крылья.

Я сложил руки на груди и посмотрел на бледного хозяина дома взглядом полковника, принимающего капитуляцию.

— Ну что, Георгий Шавлович, — негромко, но так, что слова падали, как свинцовые гири, произнес я. — Теперь вы готовы выслушать, как именно мы будем спасать этот город от эпидемии холеры?

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как в углу надсадно гудит компрессор старого холодильника «ЗиЛ», а за окном, в густой южной ночи, редкий автомобиль шуршит шинами по плавящемуся асфальту. На экране телевизора «Рекорд» футболисты в лазурных и белых майках, вымотанные до предела, падали на мексиканский газон, а здесь, в астраханской квартире, время словно застыло в капле янтаря.

Я не сводил взгляда с Георгия Шавловича. На его широком лбу блестели крупные капли пота, и это был не только следствие духоты. Он смотрел на мой тетрадный листок так, будто там было написано не число забитых голов, а зашифрованный приказ о его собственном расстреле.

Его пухлая рука, еще минуту назад уверенно сжимавшая рог с вином, теперь мелко дрожала, и рубиновые капли «Киндзмараули» медленно стекали по пальцам, пачкая белоснежную скатерть.

— Это… это невозможно, — наконец выдавил он, и голос его прозвучал так, будто он только что проглотил кусок сухого льда. — Ты не мог знать. Никто не мог знать. Четыре-три… В дополнительное время… После того, как немцы сравняли на девяностой… Это же не футбол, это чертовщина какая-то!

Шуруп сидел с открытым ртом, и в его глазах, обычно полных подросткового озорства, сейчас плескался суеверный, почти религиозный ужас. Он смотрел на меня так, словно я только что при нем превратил воду в вино, а потом обратно в керосин.

Кабан, этот глыбообразный детина, перестал жевать свой кусок балыка и замер, боясь пошевелиться. Даже Давид, который обычно относился ко мне с легким скепсисом городского пижона, теперь сжался, словно почувствовал присутствие чего-то очень большого и опасного.

Я медленно протянул руку и забрал листок со стола. Тщательно, уголок к уголку, сложил его и засунул обратно в карман пиджака. Жест был сугубо армейский — так прячут в планшет карту с нанесенными позициями противника.

— Послушайте меня сейчас очень внимательно, — заговорил я, и мой голос, лишенный всяких эмоций, ударил по их ушам, как лязг затвора. — В нашем мире, Георгий Шавлович, за такие «угадайки» не дают конфет. За них платят жизнью. И сейчас я предлагаю вам сделку, от которой зависит, будете ли вы завтра пить этот коньяк или будете выть от боли в инфекционном бараке.

Я подался вперед, уперев локти в стол, сокращая дистанцию до минимума. В нос ударил густой аромат жареного мяса, переспелых помидоров и дорогого табака — запахи благополучной, сытой жизни, которая вот-вот должна была закончиться.

— Вы — второй секретарь обкома. У вас в руках логистика, склады, транспорт, милиция. У вас есть власть, но вы слепы, как котята в подвале. А я вижу. Я вижу, как через пару недель ваш рыбный край превратится в ловушку. Холера Эль-Тор не спрашивает партбилет. Она будет бить по кишечнику так, что человек высохнет за несколько дней, превращаясь в живую мумию. И первым делом она ударит по портам и рынкам.

Георгий Шавлович сглотнул, и я увидел, как на его шее забилась жилка. Он уже не был тем вальяжным хозяином жизни. Он был функционером, который внезапно осознал, что его уютный мир стоит на пороховой бочке, а фитиль уже зажжен.

— Что ты хочешь? — хрипло спросил он. — Денег? Власть? Что надо?

— Мне не нужны ваши деньги, — я жестко усмехнулся. — В зоне карантина они будут стоить меньше, чем рулон туалетной бумаги. Мне нужны ресурсы. Слушайте приказ… то есть, рекомендации.

Я начал загибать пальцы, чеканя пункты, как на оперативном совещании в Генштабе:

— Первое. Завтра же, под любым предлогом — плановая проверка, модернизация, что угодно — вы забиваете все складские мощности города хлорной известью, чистым спиртом и антибиотиками тетрациклиновой группы. Ищите их на военных складах, трясите аптекоуправление.

— Второе. Все точки общепита, все ларьки с квасом и газировкой должны быть закрыты «на санитарный день», который продлится… пока я не скажу.

— Третье. Водоканал. Хлорирование воды нужно поднять до максимума уже завтра утром. Люди будут жаловаться, что вода воняет — плевать. Пусть воняет жизнью, а не пахнет смертью.

Георгий Шавлович слушал, и я видел, как в его мозгу проворачиваются шестеренки партийной логики. Он понимал, что за такие самовольные действия без отмашки из Москвы его могут стереть в порошок. Но он также смотрел на листок в моем кармане. Четыре-три. Италия-ФРГ.

— Это… это же паника, Гена, — прошептал он. — Меня же снимут. Обком не поймет. Москва пришлет комиссию…

— Москва пришлет войска, когда трупы начнут вывозить грузовиками! — я почти выкрикнул это, и Давид вздрогнул. — Вы хотите ждать официального подтверждения? Когда по радио объявят «ситуация под контролем», это будет значить, что город уже закрыт, и вы из него не выйдете.

Я встал, подошел к окну и раздвинул тяжелые шторы. За стеклом Астрахань спала в душном мареве.

— Посмотрите туда, Георгий Шавлович. Там люди. Они сейчас празднуют победу Италии, они пьют воду из колонок, они едят вашу воблу и не знают, что смерть уже плывет по Волге. У вас есть шанс стать человеком, который спас этот город, а не тем, кто просто выполнял инструкции, пока всё рушилось. У вас есть шанс отправиться в Москву, к брату! И отправиться героем. Если просохатите его, то дальше дорожка будет направлена только вниз.

Я обернулся. В комнате было душно, но Светлану, жену Георгия, заметно забила крупная дрожь. Она подошла к мужу и положила руку ему на плечо.

— Жора… — тихо сказала она. — Он ведь не ошибается. Посмотри на него. У него глаза… не как у мальчишки. Послушай его.

Секретарь обкома долго сидел неподвижно. Его взгляд блуждал по остаткам роскошного ужина, по лицу племянника, по моим рукам. Наконец, он тяжело выдохнул и поднялся. В его походке появилась какая-то новая, свинцовая тяжесть.

— Хорошо, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Завтра в восемь утра я жду тебя у черного входа в обком. Заедет машина. Мы поедем на склады. Если ты прав, Гена… Если ты действительно прав…

Он замолчал, не договорив. Но мне и не нужно было продолжение. Я знал, что я прав. Я знал это на семьдесят пять лет вперед.

— А теперь, — я обернулся к Кабану и Шурупу, которые сидели как пришибленные, — Мы отправляемся спать. Завтра начинается настоящая работа. Кабан, ты со мной. Будешь работать экспедитором и, если надо, «силовым аргументом». Шуруп — ты на связи. Светочку я устрою в безопасное место.

Этой ночью я долго не мог уснуть в гостиничном номере, слушая, как Кабан и Шуруп ворочаются на своих койках. Воздух был липким и соленым. Где-то там, в темноте, невидимый враг уже заходил в дельту Волги. Но на этот раз у города был я. Старый солдат в молодом теле, вооруженный памятью будущего. И я не собирался отдавать Астрахань без боя.

Глава 17

«Спасение от комаров в летнюю жару, когда дефицитный репеллент „Дэта“ днем с огнем не сыщешь, — дело рук самих утопающих. Опытные туристы знают: достаточно густо намазаться дешевым одеколоном „Гвоздика“. Запах, конечно, сшибает с ног не хуже табака, зато ни один кровосос ближе чем на метр не подлетит. Дешево, сердито и стопроцентно по-советски!»