Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим

Томпсон вышел из кабинета в половине пятого. Сигара торчала у него изо рта незажженная, по тому, как он ее перекатывал, было видно, что кампания держится восьмой день.

— Митчелл, что с облигациями?

— Один гравер и бумага, дуга сбыта с юга на север. Ищем мастерскую в районе Ричмонда.

— Кто ищет?

— Пока я и Чен. Дальше понадобятся люди.

— Дам двоих в среду. — Он оглядел стол с фотографиями. — Знаешь, что мне в тебе не нравится, Митчелл?

— Скажите, сэр.

— Ты приходишь в пятницу и раскладываешь чужие дела по полочкам, а свои держишь при себе. — Он вынул сигару. — Идите работайте.

Он ушел к себе.

Конверт от Гейла я забрал вечером во вторник.

Место и способ мы обговорили заранее. Камера хранения на автовокзале, тот же прием, каким воспользовался Рурк. Гейл оставил пакет в ячейке днем, ключ передал через посыльного, посыльный принес его в киоск Тертеряну вместе с двумя долларами.

В ячейке лежал плотный сверток в оберточной бумаге.

Я вскрыл его дома, ночью, на кухонном столе, при задернутой шторе. Николь спала наверху. Брут лежал у двери и следил за мной, положив морду на лапы.

Внутри было двадцать шесть листов, фотокопии, снятые на конторском аппарате, местами с темными полосами по краю, как всегда бывает при спешке.

Платежные поручения. Накладные на оборудование для склада на Второй улице у Анакостии. Договор аренды. Акты приемки.

Я разложил их по датам и просидел над ними два часа.

Картина складывалась точно такая, как описал Гейл под навесом заброшенной заправки. Осенью через склад провели крупную сумму под видом закупки оборудования.

Накладные выписаны на фирму-поставщика, которой, судя по адресу, не существовало. Акты приемки подписаны с обеих сторон. Дальше деньги ушли тремя платежами, на «Тайдуотер Секьюрити» и на две компании, чьи названия я видел в январе, пробивая номер машины у склада.

Внизу актов и на заверительных надписях стояла подпись Гейла как юриста конторы.

А на трех документах, в верхнем левом углу бланка, шел оттиск: круг, фигура с занесенной рукой, лежащее животное и семь коротких лучей.

Тот же знак.

Я сложил листы, убрал в металлический ящик и запер его.

Теперь у меня в руках лежало то, чего не было ни разу за все расследование, не подозрение, не пересказ и не срисованный по памяти угол бланка, а бумаги с датами, суммами, счетами и подписями.

Теперь вопрос кому это передать?

В своем отделе некому. Томпсону я доверял, но дело о Реестре у меня забрали и передали в другой отдел.

Туда бумага уйдет по инстанции, по дороге ее прочтет неизвестно кто. Именно этого я и боялся с первого дня.

Ниточка нашлась в тех же облигациях.

Подделка казначейских бумаг не только наше дело. Такими вещами занимается Министерство финансов. По облигациям к нам еще в январе прикомандировали агента казначейства по имени Артур Ленц.

Я работал с ним три недели.

Ленц был человек лет пятидесяти, сухой, узкий в плечах, в темном костюме без единой складки. Носил очки в тонкой оправе и говорил короткими законченными фразами, из которых нельзя было выкинуть ни слова.

Он двадцать лет занимался финансовыми махинациями и умел то, чего не умел никто в нашем отделе. Смотреть на колонку цифр и видеть в ней преступление.

За три недели совместной работы он ни разу не сказал ничего лишнего, не спросил чепухи и не выказал ни малейшего интереса к тому, чем я занимаюсь помимо облигаций. При этом он был въедлив до занудства. Трижды заставил меня переделать опись, потому что в ней не совпадал порядок граф.

Такой человек мог бы разобрать двадцать шесть листов Гейла лучше, чем кто угодно в моем здании. И он служил в другом ведомстве, то есть вне досягаемости тех, кто контролирует канал в Бюро.

Но прежде чем показать ему хотя бы страницу, следовало убедиться, что он чист.

Ленц работал в комнате на четвертом этаже, которую ему выделили как прикомандированному. Узкая, маленькая, с одним окном во двор, стол, два стула и картотечный шкаф, взятый напрокат.

Я зашел к нему в среду, около одиннадцати, с папкой по облигациям под мышкой.

Он сидел за столом и писал. Перед ним лежали три стопки бумаг, выровненные по краю с точностью до четверти дюйма. Пиджак висел на спинке стула, рукава рубашки были застегнуты у запястья.

— Митчелл. — Он не поднял головы, дописывая строку. — Садитесь.

Я сел. На столе стояла чашка чая с блюдцем поверх, чтобы не остывал.

— Ричмондские экземпляры пришли, — сказал я и положил папку. — Восемнадцать штук всего. Гравер один, зазубрина на розетке повторяется.

Ленц отложил ручку, надел очки и раскрыл папку.

Он смотрел снимки пять минут молча, по одному, откладывая в сторону просмотренные ровной стопкой. Потом сказал:

— Номера идут не подряд.

— Верно.

— Это ошибка изготовителя. — Он постучал ногтем по краю снимка. — Настоящие серии распределяются по эмиссиям. Он взял диапазон из одной эмиссии и раскидал по всем экземплярам, включая те, что по дате не могли попасть в этот диапазон. Кассир в Ричмонде поймал именно это.

— Я вчера то же самое отметил в записке.

— Я читал вашу записку. — Ленц снял очки. — Она составлена правильно, но вы указываете вывод раньше основания. Сначала основание, потом вывод. Иначе в суде из вас вытянут, что вы додумали.

— Учту.

— Не учтете, — сказал Ленц. — Все следователи так говорят.

Он закрыл папку и придвинул к себе чашку. Снял блюдце, отхлебнул и вернул блюдце на место.

Я позволил поболтать еще минуты три, мы сверили, кто запрашивает сведения из банков и кто пишет в казначейство по эмиссиям.

Потом сказал, будто вспомнив:

— Ленц, у меня к вам вопрос не по этому делу. По процедуре.

— Спрашивайте.

— Мне, вероятно, придется в ближайшее время просить ордер на прослушивание. Не по облигациям, по другому делу. Я такого никогда не делал. Хочу заранее понять порядок.

Ленц откинулся на спинку стула.

— На телефон или на помещение?

— На помещение. Контора, обычный офис в деловом квартале.

— Тогда сложнее. — Он говорил, как читал инструкцию. — Вам понадобится письменное представление с изложением оснований, санкция руководителя вашего отделения, затем ходатайство в суд через прокуратуру. Основания должны быть конкретные, какое преступление, какие лица, почему иными способами сведения получить нельзя. Последнее суды проверяют строже всего.

— Сроки?

— От подачи до постановления от недели до месяца, в зависимости от судьи и от того, насколько убедительно написано представление. — Ленц взял ручку и постучал ею по столу. — Что за контора?

Я ответил не сразу, чтобы это выглядело как обычная заминка человека, прикидывающего, можно ли говорить.

— Юридическая фирма на Кей-стрит. «Холт энд Дэвис». — Я пожал плечом. — Дело пока сырое, я его толком не начинал. Но если начну, то, по моим прикидкам, к установке буду готов не раньше следующей недели. Хочу к этому времени иметь бумаги в порядке.

Ленц молчал ровно две секунды.

Я смотрел ему в лицо, не отводя глаз и не задерживая взгляд дольше обычного.

Ничего не произошло.

Ни движения век, ни изменения в дыхании, ни того едва заметного замирания рук, какое я видел у Мерфи в Спрингфилде, когда он читал заключение металлурга. Ленц продолжал постукивать ручкой по столу в прежнем ритме.

— Это слишком рано, — сказал он. — Если вы рассчитываете на следующую неделю, представление подавайте не позже сегодняшнего дня. Иначе не успеете.

— Так рано?

— Прокуратура держит такие ходатайства очень долго, — сказал Ленц. — Не потому, что работает медленно, а потому, что переписывает за вами. — Он положил ручку. — И вот что, Митчелл. Юридическая фирма это плохой объект для прослушки.

— Почему?

— Адвокатская тайна. — Он произнес это так, как произносят название болезни. — В помещении, где юрист говорит с клиентом, вы неизбежно запишете разговоры, записывать которые не имеете права. Судья это понимает и потому откажет, если вы не докажете, что фирма используется как прикрытие, а не как фирма. Значит, вам нужны сначала документы, а потом уже микрофон. Не наоборот.