Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим

— Какие документы?

— Финансовые, — сказал Ленц. — Всегда финансовые. Разговоры можно оспорить. Проводку оспорить нельзя, она либо была либо нет.

Он отодвинул мою папку.

— Возьмите. Принесите завтра переделанную записку, с основаниями впереди выводов.

Я забрал папку и встал.

— Спасибо, Ленц.

— За что?

— За консультацию.

— Это не консультация, — сказал он, надевая очки и берясь за ручку. — Это порядок. Консультация это когда я объясняю, как его обойти. А я такого не делаю.

Я вышел, притворив дверь.

В коридоре четвертого этажа пахло мастикой. Кто-то нес стопку папок, кто-то говорил по телефону за приоткрытой дверью. Внизу, во дворе, разгружали фургон.

Я прошел до лестницы и остановился у окна.

Ни удивления, лишнего вопроса или попытки уточнить, кто именно интересует меня в конторе на Кей-стрит. Человек, связанный с Реестром, услышав про прослушку у Холта, сделал бы что-нибудь.

Переспросил бы, уточнил, задержал бы взгляд на полсекунды дольше нужного. Ленц вместо этого сказал, что нужно поторопиться и объяснил, почему я не успею с бумагами.

Оставалось одно, проверить, выдаст ли он меня?

Если через неделю Гейл сообщит, что в конторе засуетились и заговорили о прослушке, значит, Ленц не тот, за кого себя выдает, я потерял человека, но сохранил дело.

Если в конторе будет тихо, значит, двадцать шесть листов можно отдать в надежное руки, не связанные с Реестром.

Я спустился на свой этаж.

За стеклянной перегородкой Томпсон говорил по телефону, держа у уха трубку и разглядывая на свет незажженную сигару.

Связь с Гейлом мы условились держать через тайник.

Ни телефона, ни встреч без крайней нужды. У ограды старого кладбища на Джорджия-авеню, в квартале от его дома, стояла тумба с рекламными афишами, оклеенная в четыре слоя.

За отставшим краем фанеры с южной стороны помещался конверт. Проверять полагалось через день, по дороге на службу и обратно, походя, не останавливаясь.

Записку я оставил на следующий день утром.

Писал ее накануне, дома, за кухонным столом, печатными буквами, без обращения и без подписи. Восемь строк.

«Ближайшие две недели. Смотрите и запоминайте, ничего не предпринимайте. Интересует поведение X, нервозность, внеочередные телефонные разговоры, особенно вечерние и междугородные. Любые распоряжения о бумагах, перенос, изъятие, уничтожение, вывоз в другое место. Разговоры о сроках, особенно если прозвучит конец недели. Не спрашивайте ни у кого ничего. Не проявляйте интереса. Просто находитесь на месте и слушайте. Если что-то будет, сообщите обычным порядком, не раньше вечера того же дня.»

Записку я не запечатал в фирменный конверт, а сложил вчетверо и завернул в кусок газеты, так, как заворачивают мелочь, чтобы не звенела.

В четверть восьмого утра я проехал по Джорджия-авеню, встал у аптеки за полквартала, вышел, купил сигареты, которых не курю и пошел обратно к машине мимо тумбы. У фанеры задержался ровно на то время, какое нужно человеку, поправляющему перчатку.

Вечером конверта в тайнике не было. Значит, забрал.

На следующий день, по дороге за продуктами, я проверил снова. Пусто. Ответа не было.

Ответ пришел во вторник.

Клочок бумаги, вырванный из блокнота, свернутый вчетверо, тем же способом завернутый в газету. Почерк дерганый, буквы прыгают.

«Все как обычно. Тихо. X в понедельник ездил в Балтимор по старому делу, вернулся спокойный. Телефон обычный. Про бумаги не говорил никто. Р.»

Я прочел это в машине и сжег в пепельнице, там же, глядя, как бумага скручивается.

В конце недели поступил второй клочок.

«По-прежнему ничего. Никаких распоряжений о бумагах. Наоборот, привезли новые папки из хранилища, разбираем текущие дела. X в четверг ужинал с клиентом, при мне обсуждал сделку по земле в Виргинии. Больше сказать нечего.»

И ниже, приписанное с сильным нажимом:

«Долго еще так?»

Я не ответил. Отвечать нечего.

Всякое лишнее движение в тайнике риск, а сказать Гейлу «ждите» значило только напомнить ему, что он ждет.

Тишина на Кей-стрит означала одно из двух.

Либо Ленц чист, и сведения про прослушку, остались там же, где были произнесены, на столе с тремя выровненными стопками бумаг. Тогда двадцать шесть листов можно нести ему и раскладывать по датам и суммам. Вскоре у меня будет заключение человека, который умеет читать проводку.

Либо сведения ушли, но не тем путем, каким я ожидал ее увидеть.

Вторая мысль была из тех, что приходят ночью и портят сон.

Если Ленц связан с Реестром, он не побежит немедленно к Холту предупреждать о микрофоне в кабинете. Умный человек так не делает.

Умный человек передаст выше, тому, кто седой и в перчатках и там решат, что предупреждать Холта незачем, потому что незачем показывать федеральному агенту, что его тест сработал. Там просто примут к сведению, что Митчелл интересуется конторой на Кей-стрит и станут смотреть, что он будет делать дальше.

И тогда тишина, которую я принимаю за чистоту, окажется не тишиной, а ожиданием.

Я перебрал разговор в комнате Ленца по репликам, как перебирал шов кладки в западном ходе, светя под разными углами.

Он не переспросил про фирму. Не уточнил, кто именно меня интересует. Не задержал взгляда. Постучал ручкой по столу в прежнем ритме.

Он вообще среагировал не на название конторы, а на процедуру, адвокатская тайна, порядок подачи, сначала документы, потом микрофон.

Это была реакция специалиста, а не соучастника.

Но человек, который двадцать лет распутывает финансовые махинации, тем и отличается, что умеет не показывать эмоции. Именно этому его учит работа.

На следующий вечер я сидел на кухне. Николь заступала в ночь и собиралась наверху. Слышно было, как она ходит по комнате, как щелкает замок сумки.

Она спустилась в форменной блузке, застегивая манжету на ходу.

— Ты второй вечер сидишь и смотришь в стол.

— Думаю.

— Это я вижу. — Она налила себе кофе, чтобы взять с собой. — Про что?

— Про то, что я поставил проверку и не могу прочесть результат, — сказал я. — Тишина может значить, что человек чист. И может значить, что он передал по инстанции дальше, а те решили не шуметь.

Николь завинтила крышку термоса.

— У нас это называется «отрицательный результат наблюдения», — сказала она. — И у нас его никогда не считают доказательством. Если объект ничего не сделал, это не значит, что он ничего не собирается делать. Это значит только, что за то время, пока за ним наблюдали, он ничего не сделал.

— Утешила.

— Я не утешаю. — Она надела жакет. — Ты сам это знаешь, просто хочешь услышать со стороны. — Она застегнулась и посмотрела на меня. — Итан. Единственное, чего в такой ситуации делать нельзя, это решить наугад и отдать бумаги. Если ты ошибся с человеком, ты отдашь не бумаги. Ты отдашь того, кто их принес.

Она вышла. Дверь стукнула, мотор во дворе завелся и вскоре удалился.

Я остался за столом.

Утром я проехал по Джорджия-авеню и заглянул за отставший край фанеры на тумбе.

Пусто.

Я поехал на Пенсильвания-авеню, в отдел, где меня ждали восемнадцать фотоувеличений облигаций, письма судье и машины с целыми номерами на блоках.

До назначенной даты проверки оставалось четыре дня.

Глава 24

Финансы

Наконец настал долгожданный вторник, я его ждал с легким нетерпением.

Я не делал в этот день ничего особенного. Утром разбирал с Дэйвом бумагу из Ричмонда.

Мастерскую нашли в феврале, в подвале переплетной мастерской под Петерсбергом. Гравер оказался семидесятилетним стариком, всю жизнь резавшим клише для типографий, а сбытом занимался его зять.

Дело шло к передаче в прокуратуру, Дэйв писал заключение, вымеряя зазубрину на восьмом лепестке розетки с точностью до тысячных долей дюйма.

К вечеру я проехал по Джорджия-авеню и заглянул за отставший край фанеры.