Июнь 1941 года. Книга 3 (СИ) - Махров Алексей

Посреди леса раздалось такое дружное «УРА!», что с елочек начала осыпаться хвоя.

Мы догнали нашу «полуторку» и снова влезли в кузов, уже на ходу. Зимин забрался последним, и устало сел прямо у заднего борта. Я рухнул на пол рядом с ним, чувствуя, как дрожат от адреналина руки и ноги. Тело начинало требовать своё: воздух, воду, минуту покоя. В ответ ему доставались ветки по лицу, дым в лёгкие и новая дорога в темноте.

— Прорвались, — тихо сказал Недвигин, устроившийся у переднего борта. — Все прорвались. Я, честно говоря, не надеялся. Молодцы, парни! Вот бы еще до наших добраться…

— Доберемся, товарищ генерал, — ответил я, хотя уверенности не было. — Сейчас самое главное — Пинск проскочить.

— Только и до Пинска далеко, почти как до Берлина раком, — усмехнулся Зимин.

— До Берлина значительно дальше, — наставительно сказал Метёлкин.

— Ты проверял, Ванечка? — язвительно спросил Недвигин.

— Лично — нет! — очень серьезно ответил адъютант. — По карте смотрел!

В кузове раздался дружный хохот. Смеялись все, даже комдив. Бойцы, глядя на недоуменно вертевшего головой Метёлкина, начинали ржать еще сильнее. Замолчали только минут через пять, сбросив нервное напряжение.

Колонна ползла по просёлку, уходя всё дальше от поворота. Закрытые чехлами фары выхватывала из темноты только две колеи, и стволы деревьев по краям. Шоссе осталось позади, но ещё не отпустило нас полностью. Там, за лесом, ревели танки, стреляли пулемёты, рвались снаряды, и бойцы капитана Чеботарева продолжали сражаться с превосходящими силами врага, покупая для нас лишние минуты. Я не знал, сколько из них успеют потом отойти. Не знал, жив ли сам капитан. Я знал только одно: колонна грузовиков с ранеными все — таки прорвалась, но теперь нас ждало не менее опасное задание — проехать по немецким тылам к своим.

Глава 3

Дорога была знакомой — мы проезжали здесь всего два дня назад. В другом составе, с другими машинами, с другими планами, ещё не зная, сколько крови прольется, своей и чужой. А казалось, что миновало не меньше недели.

Двигались медленно, около двадцати километров в час, со скоростью велосипеда. Быстрее было нельзя. Грузовики перегрузили тяжелоранеными до предела, и каждая выбоина отзывалась в кузовах стонами и сдавленными проклятиями.

Мы ехали впереди, на головной «полуторке». Я стоял за кабиной. Рядом держался Гаврилюк — его глаза постоянно бегали по краям дороги, по деревьям, по кустам, по колеям, по сломанным веткам, по тем мелким приметам, которые обычный человек не заметит даже днём.

Недвигин сидел у правого борта и молчал. После прорыва генерал, как мне показалось, постарел лет на десять. Впрочем, глаза у него оставались прежними — внимательными, трезвыми, цепкими. Такой человек мог валиться от усталости, но пока не упал окончательно, продолжал вести за собой людей.

Сидевший рядом с комдивом Метёлкин держался на последних каплях гордости. Лейтенант с такой силой прижимал к себе планшет, словно тот мог прикрыть его от пуль и осколков. Лицо у Ванечки было бледным, губы плотно сжаты, но, надо отдать ему должное, он не ныл, лишь изредка морщился, когда «полуторка» прыгала в очередную промоину.

Я посмотрел на светлеющий восточный край неба. До рассвета оставался примерно час, но уже сейчас, в предутренних сумерках видимость немного улучшилась. Лес понемногу обретал объём: стволы перестали сливаться друг с другом, между верхушками деревьев уже не чернела мгла, кусты уже не казались сплошной стеной, на листьях заиграли капельки росы. Теперь я был уверен, что место укрытия трофейной техники мы не пропустим.

Через несколько минут просёлок начал подниматься на пологий песчаный увал. Здесь земля была суше, колёса перестали чавкать, машины пошли ровнее, и колонна немного вытянулась.

— Стоп, — вдруг сказал Гаврилюк, не громко, но так, чтобы его услышал водитель. — Вон там три кривые сосны у дороги, сухая берёза с раздвоенной вершиной, а справа болотце.

«Полуторка» сбросила скорость. Остальные машины тоже начали тормозить. Недвигин с легким «кряхтением» приподнялся и выглянул за борт.

— Здесь, товарищ генерал, — сказал я, показывая рукой. — В этом ельнике мы их замаскировали.

Недвигин встал, обернулся, поднял руку и громко скомандовал:

— Колонна, стой! Двигатели не глушить. Смирнов и Зимин, ко мне!

Гаврилюк, не дожидаясь команды, выпрыгнул из кузова и, пригнувшись, шагнул в заросли. Следопыт двигался бесшумно, словно тень, и я слышал только шелест, когда он раздвигал еловые лапы. Через минуту он вышел из зарослей и сказал коротко, с той особенной, скупой радостью, которая бывает у людей, нашедших то, что искали:

— Всё на месте, товарищ генерал. Машины стоят, маскировка не нарушена.

Недвигин выдохнул с облегчением, его плечи, до этого напряжённые, чуть опустились, словно он позволил себе на мгновение расслабиться, убрать ту стальную пружину, которая держала его последние часы.

— Зимин, Сошников, проверьте технику! — велел комдив. — Смирнов, выставь охранение. Ваня, пробегись вдоль колонны, проверь состояние раненых.

Мы с сержантом двинулись к укрытию. Сначала я ничего не увидел, кроме веток — настолько хорошо мы замаскировали технику, что ее контуры вообще не просматривались с дороги. Потом проступил знакомый угловатый нос броневика, низкая башенка и борт с черно — белым крестом. Рядом стоял «Опель», тоже вроде бы целый.

У меня внутри немного потеплело. Не от радости. Просто одна из тяжких проблем вдруг стала чуть легче.

— Не подвели, родимые, — сказал Зимин, и по голосу я понял, что ему тоже полегчало. — Вовка, заводи «жестянку». Круглов, давай в «Опель»!

Я открыл люк броневика, и с огромным удовольствием вдохнул затхлый воздух, пропитанный парами бензина и масла. На первый взгляд всё оставалось в том положении, как было. Я забрался на сиденье, потрогал рычаги, посмотрел на приборы. Включил зажигание, нажал на стартер. Двигатель провернулся тяжело, словно просыпался после неприятного сна, пару раз кашлянул, потом схватил, от чего броневик вздрогнул всем корпусом, затарахтел, подтраивая, но через несколько секунд заработал ровно.

Я открыл все смотровые люки, впуская в кабину свежий воздух, и крикнул наружу:

— Машина исправна!

Почти одновременно ожил «Опель». Он завёлся легче, чем броневик, хотя тоже сначала покашлял, будто возмущался, что его бросили в кустах, а теперь требуют ехать. Круглов высунулся из кабины, поднял большой палец.

Недвигин подошёл к броневику медленно, с хорошо видимым интересом, обошёл машину кругом, провёл ладонью по бронелисту, посмотрел на башню, на колёса, заглянул в люк. В предрассветном сумраке его лицо словно помолодело — скинуло обратно набранные ночью «десять лет» — настолько профессиональному военному понравился трофей.

— Неплохая игрушка, — сказал Недвигин. — Быстрая?

— По хорошей дороге — да, товарищ генерал, — ответил я.

— Вооружение какое? — деловито уточнил генерал.

— Пулемет в башенке, — вместо меня ответил подошедший Панкратов и полез наверх. — Мы его сняли, когда уходили, сейчас на место прикручу.

— А броня? — продолжил расспросы генерал.

— Противопульная… — вздохнул я. — А может даже и противоосколочная. На глаз — миллиметров пять — шесть.

— Он же почти целый, только пара царапин на борту, — похвалил Недвигин. — Как вы его захватили?

Зимин, стоявший рядом, усмехнулся в усы.

— Сошников постарался, товарищ генерал, — сказал он, и в его голосе прозвучала гордость. — Подобрался поближе, закинул в башню гранату.

— Он таким же приемом в первый день танк взорвал! — припомнил комдив. — Только тот сгорел, а этот целехонек!

— Так он гранату кинул, не взводя запал! Водитель с пулемётчиком тут же наружу кинулись, — пояснил Зимин. — Тут Вовка одному по яйцам, другому в рыло — уложил обоих.

— По яйцам, говоришь? — хрипло рассмеялся генерал. — Ну, вы даете, орлы! Хорошо сработали!