СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

Рикша остановился у поворота.

— Дальше не поеду, бабу. Колёса увязнут в грязи.

Абдул Хаким заплатил, взял мешок и пошёл пешком по грунтовой дороге. Подошёл к одному из складов — среднему по размеру, с боковой деревянной дверью. Огляделся внимательно: вокруг никого не было.

Он толкнул дверь, и она открылась с лёгким скрипом. Замок был сломан уже давно, и никто его не чинил. Внутри было темно, прохладно, пол покрыт толстым слоем пыли и заставлен старыми ящиками. Абдул Хаким прошёл в дальний угол, где доски пола были уложены иначе. Присел, поднял одну доску — она была подпилена заранее, чтобы легко сниматься. Под ней открылся лаз в подвал: неглубокий, около двух метров, с кирпичными стенами и сухим полом. Когда-то это было хранилище для ценных товаров.

Он спустился по короткой лестнице из трёх ступенек, поставил мешок на пол рядом с другими — там уже лежало пять или шесть подобных, аккуратно сложенных в ряд. Всё было в порядке: сухо, ничего не тронуто. Он развязал новый мешок, ещё раз проверил содержимое. Потом положил его к остальным, сверху прикрыл старой тканью для маскировки.

Склад идеально подходил: далеко от жилых кварталов, но недолго добираться. Он приходил сюда один, всегда в разное время и всегда менял рикш.

Закончив, он поднялся, опустил доску на место, разровнял пыль ногой, чтобы не осталось следов. Вышел из склада, закрыл дверь плотно и пошёл обратно к дороге.

По пути обратно заехал в мечеть в Бандре. Помолился, потом посидел с имамом в маленьком кабинете за чаем. Имам, старик с белой бородой, спросил о жене — все в общине знали, что роды близко.

— Держится, машаллах, — ответил Абдул Хаким. — Доктор сказал, всё хорошо.

— Иншааллах, сын будет, — улыбнулся имам. — Юсуф — благословенное имя.

Они поговорили о медресе: дети из общины учились хорошо, несколько мальчиков уже знали Коран наизусть. Абдул Хаким помогал с уроками по пятницам, когда имам был занят.

К четырём часам он вернулся на Джуху. Солнце стояло высоко, но ветер с моря делал жару терпимой. Дети играли на пляже. Аиша сидела на веранде под тенью, вязала маленькую шапочку для будущего ребёнка.

Он сел рядом, взял стакан с водой.

— Как прошёл день? — спросила Аиша.

— Хорошо, — ответил он. — Всё сделал. Теперь можно спокойно ждать.

Она положила руку ему на плечо.

— Я рада, что мы здесь. В этом доме. Море рядом, воздух чистый. Для ребёнка тут лучше.

Он кивнул, глядя на детей. Море блестело под солнцем, волны накатывали на берег. Вдали виднелись паруса рыбацких лодок — они возвращались с уловом.

Вечером они ужинали на веранде: Аиша с Фатимой приготовили бирьяни с курицей, салат из огурцов и помидоров, йогурт с мятой. Дети ели с аппетитом, рассказывали, как нашли большую ракушку с перламутром внутри. После ужина Абдул Хаким прочитал детям суры из Корана — они сидели вокруг него на коврике и слушали.

Потом он совершил магриб и иша-намаз, а дети легли спать. Аиша легла пораньше — усталость накапливалась. Абдул Хаким вышел на веранду один, сел в плетёное кресло и смотрел на звёзды над морем. Ночь была ясной, луна освещала песок серебром. Где-то далеко в городе Мумбаи продолжалась своя жизнь: в конгрессе спорили о новых законах, в Лиге планировали собрания, британцы в своих клубах обсуждали новости из Европы. А здесь, на окраине, в новом доме у моря, всё было тихо.

Он думал о будущем. Он надеялся, что кровь не прольётся зря. Что дети вырастут в свободной стране. Ветер шевельнул пальмы. Волны шумели. Дом спал спокойно.

В тот же самый день, когда солнце уже поднялось высоко и жара в Мумбаи становилась ощутимой даже в тенистых улочках, в центре города, недалеко от шумного Кроуфорд-Маркета, располагалась небольшая цирюльня. Улочка была узкой, вымощенной неровным камнем, с высокими зданиями по обе стороны — старыми домами в колониальном стиле, с балконами, на которых сушились яркие сари и рубашки. Вывеска над входом в цирюльню была простой и непритязательной: деревянная доска, покрашенная в белый цвет, с надписью «Рамеш Салун» на маратхи, хинди и английском. Буквы слегка выцвели от солнца и муссонных дождей прошлых лет, но всё ещё были читаемыми. Дверь в салон была нараспашку — обычное дело в такую погоду, чтобы хоть какой-то сквозняк проникал внутрь и облегчал жару.

Внутри помещение было скромным, как и большинство подобных заведений в этом районе. Два старых кресла стояли вдоль стены: обивка из потёртой коричневой кожи, с несколькими заплатками от долгого использования, но чистые и удобные. Перед каждым креслом — большое зеркало в деревянной раме, слегка потемневшей от времени. На полках вдоль стен аккуратно расставлены банки с помадой для волос разных марок, бутылки с одеколоном — некоторые импортные, из Англии, другие местные, с запахами сандала и розы. Рядом стопки свежих белых полотенец и несколько кисточек для пены, висящих на крючках. Пол был выложен плиткой — белой с синим узором, местами потрескавшейся от возраста, но тщательно выметенной утром. В углу комнаты стоял большой медный таз для воды, а рядом — кран, подключённый к водопроводу, из которого медленно капала вода в железное ведро внизу. Капли падали ритмично, создавая тихий фон в пустом салоне.

Рамеш, владелец цирюльни, был мужчиной сорока пяти лет, коренным жителем Бомбея, индусом из касты, занимавшейся ремёслами. Он сидел на низком деревянном табурете возле окна и чистил свои инструменты. Худощавый, с коротко остриженными седеющими волосами, он носил простую белую рубашку с закатанными рукавами, открывающими загорелые руки, и традиционный дхоти, завязанный для работы. Утром клиентов было немного: ранним утром зашли два торговца с соседнего рынка — один попросил подстричься коротко, другой просто побриться перед важной встречей. Потом забежал мальчик-прислужник из лавки специй напротив, чтобы быстро подровнять виски. Теперь салон опустел, и Рамеш использовал это время, чтобы привести всё в порядок. Он взял мягкую ткань и протирал лезвие бритвы, держа его против света от окна, чтобы убедиться в остроте. Рядом лежали ножницы разных размеров, гребни из рога и пластика, маленькие баночки с маслом для волос.

Внезапно в открытую дверь вошёл клиент — молодой британский офицер полиции, капитан Джеймс Уильям Харпер, двадцати восьми лет от роду. Он был высоким, стройным, с типичной для англичан светлой кожей, хотя два года службы в Индии придали лицу лёгкий загар. Форма на нём сидела идеально: рубашка цвета хаки с погонами, обозначающими звание, короткие шорты, высокие гетры и начищенные до блеска коричневые ботинки. На голове — стандартный шлем тропического образца, который он аккуратно снял, войдя в помещение, и повесил на специальный крючок возле двери. Волосы у Харпера были светло-русые, подстриженные коротко по-военному, лицо гладкое, с правильными чертами — прямой нос, тонкие губы, голубые глаза. Он служил в бомбейской полиции уже второй год, в отделе по особым делам, который занимался политическими вопросами и наблюдением за активистами.

Харпер оглядел салон привычным взглядом и направился к креслу ближе к окну, где было светлее. — Добрый день, Рамеш, — произнёс он по-английски, садясь и откидываясь назад для удобства. — Добрый день, сахиб, — ответил Рамеш на вполне сносном английском, с мягким индийским акцентом, типичным для бомбейцев. Он сразу встал, взял с полки чистое полотенце — белое, свежевыстиранное — и аккуратно накинул его на плечи офицера, заправив края под воротник рубашки.

— Сегодня, как обычно? Только побриться?

— Да, в основном побриться. И если можно, слегка подровнять волосы на затылке и висках — они немного отросли за неделю.

Рамеш кивнул в знак согласия и принялся за подготовку. Он подошёл к небольшому столику в углу, где стоял кувшин с тёплой водой — он нагрел её заранее на керосиновой плитке за ширмой. Налил воду в фарфоровую миску, взял кусок мыла — хорошего, английского производства — и начал взбивать пену мягкой кисточкой. Пена получилась густой, белой, с лёгким ароматом. Затем Рамеш вернулся к креслу и аккуратно нанёс пену на лицо Харпера: сначала на щёки широкими мазками, потом на подбородок и верхнюю губу, наконец на шею. Движения его были отточенными годами практики — он унаследовал эту цирюльню от отца и работал здесь с юности, более двадцати лет.