— Бери деньги и соглашайся расторгнуть помолвку без скандала, — заговорил я спустя время, заметив, что она успокоилась.
Только ноздри по-прежнему гневно раздувались. Да во взгляде блестело что-то... лихорадочное, безумное, воспалённое. Как горячка, как жар при лихорадке. Да. Лилиана была действительно нездорова, только вот болела не простудой.
— А ещё не забывай, моя дорогая, что, как твой муж, я буду вправе поместить тебя в закрытую лечебницу, сказав, что ты тронулась умом и не способна здраво мыслить. И тебя там будут лечить, — я поднял на неё ледяной, острый взгляд. — А если я расскажу о твоей зависимости, то станут лечить в три раза усерднее. А если щедро заплачу, то и в десять раз. И никто не поверит ни единому твоему слову.
Угрожать женщине — удовольствие так себе. Я говорил всё это и чувствовал себя так, словно извалялся в грязи. Противно. Мерзко. Даже язык тяжелел, делался неповоротливым. Во рту стало вязко и сухо, захотелось срочно прополоскать его и вылить на голову кувшин ледяной воды.
— Ты этого не сделаешь, — прошептала Лилиана, но голос дрогнул, сломался.
— Сделаю, — произнёс я как можно убедительнее, цепко держа её взгляд и не позволяя ей отвернуться. — Сделаю, моя дорогая, потому что не намерен больше терпеть твои выходки. Я всё сказал: или мирный разрыв помолвки и хорошая сумма отступных. Или ты закончишь свою жизнь в лечебнице.
Лилиана повела плечами, словно ей стало зябко. Я читал об этом. Такие, как она, постоянно мёрзли.
Она склонила голову и сгорбилась, словно желала уменьшиться или исчезнуть. Я видел, как гримасы одна за другой пробегали по красивому лицу. Не знай я так хорошо её, испытывал бы сейчас жалость. Со стороны Лилиана выглядела такой хрупкой, трогательной, беззащитной...
Я читал, что где-то на другом краю света растёт цветок. Смертельно ядовитый, но с виду и не скажешь. Всю опасность понимаешь, когда уже поздно. Когда яд проникает в тело, отравляет душу, выжигает нутро, как кислота.
Так было и с Лилианой. Прекрасная, маленькая, смертельно опасная бабочка.
— Сроку тебе до завтра. Жду у себя, подпишем соглашение, а затем отправимся в газету, чтобы дать объявление. И сразу же получишь часть суммы, — тихо, но по-прежнему жёстко сказал я, зная, что нельзя позволять ни жалости, ни совести завладеть мной ни на секунду.
Потому что она почувствует. Почувствует и воспрянет духом.
— Я ненавижу тебя, князь, — иступлено, отчаянно простонала Лилиана и стиснула край скатерти, потянула на себя.
— Выкинешь что-нибудь сейчас — отправишься в лечебницу прямо из ресторации, — низким, угрожающим голосом предупредил я.
Она моргнула и посмотрела на меня, словно видела впервые.
— Видишь, князь... — заговорила и облизала пересохшие губы.
Тёмные глаза и губы-вишни колдовско блестели в искусственном свете.
Я похвалил себя, что назначил встречу на обеденное время.
— Видишь, каков ты на самом деле, Урусов, — томным голосом прохрипела женщина. — Ты жесток и чёрен душой. Как и я. Грозишься навсегда заточить меня в лечебницу. Ну, разве благородные мужчины так поступают?.. А со мной ты можешь быть таким . Любым. Я приму тебя. Не нужно притворяться, не нужно прятаться. Но только со мной! С ней так не сможешь.
— С ней я так и не хочу.
Вскинув голову, Лилиана тряхнула тёмными, тяжёлыми кудрями.
— Зачем тебе эта снулая рыба? Я тебя никак не укорю, не стану осуждать. Я же всё вижу, князь. Тебе нравится... нравится быть таким.
— Ты ошибаешься, — я сухо посмотрел на неё. — Мне не нравится. Я вынужден. Чтобы избавиться от тебя. Ожидаю завтра у себя. И ни на что не надейся, соглашение будем подписывать в присутствии нотариуса и ещё одного поверенного.
Пока Лилиана опустошённо, потерянно молчала, я подозвал официанта и велел записать всё на мой счёт. Оставаться с ней за столом, пусть и на одну лишнюю минуту, я не имел ни малейшего желания.
— Иначе тебя ждёт публичный позор, закрытая лечебница и никакого шанса на счастливое замужество. Подумай об этом. Пока ты ещё можешь составить неплохую партию. Но время играет против тебя.
Я поднялся, и Лилиана вскинула голову. Её тусклый взгляд сочился тёмной, жгучей ненавистью.
— Ненавижу тебя и твою купчиху, — выплюнула она. — Ненавижу! Будь ты проклят, будьте вы оба прокляты.
Я не стал дослушивать. Молча обошёл её кресло и отправился прочь из ресторации. Хотелось на свежий воздух, хотелось вдохнуть полной грудью, чтобы вытравить из лёгких эту женщину, её удушающий сладковатый аромат.
***
Следующим утром невероятно трезвая Лилиана явилась в особняк, как мы и договаривались. Мы подписали соглашение, по которому ей было запрещено как-либо публично обсуждать разрыв помолвки со мной, а также касаться помолвки с моим младшим братом.
Я знал, что жалкие бумажки не гарантируют молчание, и надеялся, что смог достаточно её запугать. Во всяком случае, газету мы также посетили вдвоём. Сведения о разрыве помолвки князя Урусова и графини Вяземской я попросил опубликовать как можно скорее. Мне пообещали поставить уже в утренний выпуск. Пришлось доплатить, но не было жалко никаких денег.
А потом мы разошлись в разные стороны. И я поехал к Вере.
Интерлюдия. Лилиана.
Она вернулась домой уже за полночь. Старый дворецкий молча открыл дверь и отвёл взгляд, словно ему было стыдно на неё смотреть. Заметив, Лилиана лишь хмыкнула и, пошатываясь, прошла в гостиную. Изящные ботиночки она скинула где-то на пути, и они разлетелись в разные стороны: горничная утром уберёт.
— Дочка.
Её бледная мать стояла на лестнице, одной рукой держась за отполированные перелила, другой сжимая на груди тонкую шаль. Лилиана окинула её осоловевшим, презрительным взглядом и, словно подкошенная, рухнула на софу, закинув ноги на подлокотник. Подол задрался, скользнул по изящной голени, открывая чужому взору то, что предназначалось только мужу...
Дворецкий, кашлянув, поспешно вышел из гостиной и плотно прикрыл двери, чтобы разговор ненароком не подслушал никто из прислуги. Впрочем, гулянья графини Вяземской ни для никого в доме не были секретом.
— Что случилось, дочка? — встревоженно спросила мать.
К поведению дочери она тоже давно привыкла. Но порой, вот как сегодня, та превосходила саму себя.
— Отстаньте от меня, — отмахнулась Лилиана и невидящим взглядом уставилась в потолок.
В груди её кипела жгучая ненависть, готовая излиться на каждого, кто попадётся под руку. А ещё плескалась обида, такая горькая, что разъедала рёбра. Как он мог? Как он мог променять её на... на купчиху! Два года ему не было дела до других женщин, два года она терпеливо ждала, и вот когда награда была уже близка, когда должны были окупиться месяцы унижений… Урусов взбрыкнул!
— Расскажи, — потребовала мать и спустилась к подножью лестницы, не решаясь подойти. — Что случилось?
Мягкая, слабохарактерная женщина. Никогда не вступалась за дочь, никогда не защищала. Даже перед мужем. Особенно — перед мужем.
— Урусов расторг помолвку, — с трудом вытолкнула Лилиана застрявшие в глотке слова. Она резко села, ударила кулачками по мягкой обивке и воскликнула в полный голос, в котором отчётливо звенела близкая истерика.
— Бросил меня! Уже утром об этом узнают все!
Мать резко вдохнула и прикрыла ладонью рот, смотря на дочь во все глаза.
— Как расторг?! Что ты наделала? — спросила, и Лилиана вздрогнула.
Но уже через мгновение её губы искривила едкая, насмешливая улыбка.
— Ну, конечно, матушка. У вас всегда я виновата. И в детстве, и сейчас!
Молодая графиня Вяземская фыркнула, словно норовистая лошадь, и с досадой отвернулась. Голова слегка кружилась, во рту было сухо и горько. Она не вполне осознавала своё тело, последняя горочка была явно лишней...
Женщина побледнела, словно дочь коснулась крайне неприятной темы, и сгорбила плечи.
