— Вот… поганец, — выдавил Мишка и добавил пару слов покрепче. — Мне он пел, что хочет помириться с отцом. И что я должен помочь. Что брак этот выгоден обоим родам. Что вражда эта глупая, что её давно пора прекращать. И союз пойдёт на пользу, в том числе ему. Что дед, конечно, сперва будет против, но потом поймёт, осознает…
— Он вас всех подставлял, — спокойно сказал я, глядя, как тварь, теряя кости, становится меньше. — И стравливал.
Суше.
Легче.
И лапы у неё восстанавливаются.
— Зачем? — на меня обратили внимание.
— Он знал про взрыв.
— А это кто вообще? — уточнил Венедикт.
— Это? Савелий Громов, — представил меня Мишка. — Если кто и знает, что там случилось, то он.
Знаю. Но всё рассказывать не вижу смысла. Тем более некоторые нюансы. Но кое-что прояснить следует.
— Ваш этот… Сергей явно всё спланировал. Вырезать Громовых, свалив всё на приступ безумия. Мишку объявить предателем. Вас, думаю, тоже не пожалел бы, хотя в начале использовал бы как свидетелей. Вы бы поверили. Ринулись отстаивать интересы рода и всё такое. Правда, потом всё одно в расход пустил бы. А сам получил бы род. Если, конечно, он нему был нужен.
Потому что массовое жертвоприношение, которое Сергей Воротынцев планировал устроить, в этих планах выглядело несколько лишним.
— Что ж, это многое объясняет. Я расскажу отцу, — сказал Венедикт и уточнил. — Если выберемся, конечно.
— Должны, — я закинул голову. Небо было ясным. Тени спокойными.
Да и в целом здесь как-то потише, что ли.
— Вот сейчас ребята закончат и пойдём…
Благо, опыт поиска обратной дороги у нас имеется. Главное, на само кладбище не вывалиться, а то, чую, там веселье не окончено, а я уже наигрался по самое не могу.
Тварюга попыталась подняться, но одна лапа пока оставалась короче другой. Хотя ненадолго. Вот прошла очередная волна ряби. И конечность прямо на глазах вытянулась.
— Хороший, — Димка выдохнул и открыл глаза. — Красивый…
Дело вкуса — оно такое.
Как по мне тварюка разве что поменьше стала. Раза так в четыре. Ну и морда чуть вытянулась, но ни костяные выступы, ни адская пламень в глазах не исчезли.
— Умница… — Димка потрепал зверюгу по костяному загривку, и та довольно заурчала. Длинный тонкий хвост, выросший взамен обрубленного, стеганул по боку и по Димке тоже. Но губы Шувалова только растянулись в улыбке.
Ну да, какой подросток не мечтает о собаке?
Глава 35
Глава 35
В ту пору людей сбывали без дальних затей, как рабочий скот. Нужны помещику деньги — несколько человек крестьян на базар. Покупать мог всякий свободный, формальных крепостных записей не было, требовалось только письменное свидетельство помещика. И целую вотчину тоже можно было поворотить на базар. На это водились люди вроде маклеров (они же занимались ябедами в судах, водя знакомство с богатыми). Чрез одного такого дельца продана была и вся наша вотчина, не помещику, а богачу из купцов, бывшему тогда в Петербурге откупщиком питейных сборов, Савве Яковлевичу Собакину.
Из воспоминаний крепостного [1]
На сей раз аромат иного мира Тьма уловила почти сразу. И запах был явным, отчётливым, таким, что очень скоро и я его ощутил.
Стало быть, идти недалеко.
Впрочем, здесь, в степи, расстояние — вещь обманчивая. Мы вот идём, идём, а как-то по ощущениям, будто и не движемся. Во всяком случае картинка, если и изменилась, то не слишком. Разве что огромные глыбины, поднимавшиеся ввысь, растворились в сером здешнем воздухе. А в остальном всё по-прежнему. Слева трава. Справа.
Сзади и спереди тоже.
Вообще кромешный мир радует постоянством.
Тьма где-то далеко впереди, а вот Призрак крутится рядом. И не просто так. Он то и дело ныряет в траву, чтобы вынырнуть уже с добычей. И тотчас рядом возникают Буча с Мишкиной тенью. Призрак суёт пойманных тварей им и снова идёт на охоту. Тварь Шувалова скользит рядом, порой вовсе исчезая в траве. Она опять изменилась, сделавшись пониже, но чуть длиннее. И появились в обличье знакомые черты.
— На борзую похожа, — заметил Венедикт, когда тварь, обогнув людей, вынырнула сбоку.
А крепкие нервы у мужика. Только глаз чуть дернулся, а так ничего.
— Господи, если выберемся, точно в монастырь уйду, — произнёс огневик, руку поднимая, чтобы перекреститься.
— Не здесь, идиот, — её перехватил молчаливый напарник. — И его не упоминай. Ни к чему.
Этот держался собранно, уверенно.
Бывал прежде?
— Я так…
— Тихо, — шикнул Венедикт и все замолчали.
А чего таиться? Здесь не в шуме дело, просто вот… первым признаком того, что нас заметили, стали тени в воздухе. Сперва одна, потому другая и третья. Они скользили, то спускаясь, то поднимаясь. И Призрак, заметив чужаков, заворчал.
И бросил охоту, подтянувшись поближе к людям.
— Думаю, стоит прибавить, — мне эти тени тоже не внушали доверия. И не столько нападения опасаюсь, сколько того, что их иные твари заметят.
Те, которые побольше.
Понаглее.
— Сможете? — я глянул на магов.
— Смогут, — ответил за всех Венедикт. И тот, молчаливый, кивнул.
— Тим, бежим? — я взял братца за руку, хотя тот как раз не слишком обрадовался. Ему прогулка определённо нравилась.
Но…
Четыре.
И пять.
И чем больше становилось тварей в небе, тем ниже они спускались. А запах… да, он был, и весьма отчётливый, но вот как далеко расположен его источник — сказать сложно. Может, и хорошо, что не очень и близко. Нам за пределы кладбища выбраться бы.
И раз-два…
Побежали.
Спокойно. Сохраняя дыхание. Как Еремей учил. Воздух здесь тяжёлый и по ощущениям разреженный. И потому вдохи вроде глубокие делаю, а всё одно не хватает. Вязкий, липкий, воздух сопротивляется, что вдоху, что выдоху. И скоро там, внутри, начинает хлюпать. Под ногами хрустит трава.
Три и четыре.
И не думать.
Тьма впереди маяком.
Шуваловы держатся сбоку. Герман бежит легко, а вот Димка опирается рукой на спину твари, точно её придерживая за загривок. Но тоже бежит.
Тимоха рядом, не выпускаю его руки.
И эти трое, они смотрят исключительно под ноги, а Мишка перекинул Венедикту ремень, чтобы не отстал и не потерялся. Добрый он у нас.
— В центр давайте, — взгляд цепляется за траву, где-то там, у горизонта. Она приходит в движение и тотчас застывает. Но там, в ней, уже кто-то есть. И этот кто-то чует добычу.
Как и Призрака.
Тот замирает резко и вдруг, разворачиваясь в сторону. Шея его выгибается, перья растопыриваются и грозный клёкот предупреждает того, скрытого, чтоб не приближался.
— Быстрее…
А запах вот, я его почти вижу, толстые нити, чуждые этому миру, а потому и не размываются они. И не тают.
— Вперёд. Вперёд! — команда Венедикта работает, как хлыст. И огневики, сбавившие было ход, прибавляют шагу. Я слышу сиплое дыхание людей. Вижу перекошенные лица.
Им тяжело.
Им куда тяжелее, чем мне. Они слепы. Растеряны. Напуганы. И этот мир чует слабость, а потому наваливается с новой силой.
А Тимоха вдруг замирает.
Вот прямо резко останавливается и всё.
— Тим…
Чтоб тебя.
Запах яркий. И значит, до полыньи рукой подать, но братец вон не спешит. Головой тряхнул, фыркнул и стоит, щурится.
— Тим, надо идти, — я дёрнул его за руку. — Тима, там Танюшка… надо идти!
Мишка тоже останавливается.
— Миш, уходи.
— Нет, или все, или никак, — он щурится.
А тварей там, на небе, уже десятки. Они мечутся, то сбиваясь в плотное облако, то рассыпаясь. Но не спешат опускаться.
— Тим… ты что, Тимоха…
Братец молча шагает в сторону. Взгляд его скользит по траве, по сухим стеблям, отливающим мёртвой желтизной.
Что за…
И пищит впереди Буча. Её голос нервный, зовущий. Тимоха идёт на этот писк. А я оборачиваюсь. Люди остановились. Ждут? Чтоб их всех…
