Когда мы добрались до нужного участка, я опустился на колени и провёл рукой по мягкому пахучему ковру.
– Вот. Видишь? Это называется тимьян. Та самая трава, что я клал в мясо.
Ака взвизгнула и тут же плюхнулась рядом, запустила пальцы в зелень, понюхала, смяла мельчайший листик и сунула в рот. И у неё стало такое выражение, будто она сомелье из Пьемонта, а не кроманьонка из пещеры. Хотя примерно в этом регионе должен располагаться Больцано. Может, даже в этой же долине…
– О‑о‑о! – глаза её расширились. – Вкусно! Странно! Как мясо пахло!
Она принялась рвать тимьян горстями, складывая в подол своей шкуры, и при этом безостановочно говорила, комментируя каждое движение.
– А этот? А этот можно? А этот?
Я отвечал, показывал, объяснял, как рвать и почему нельзя делать так, как делает она. И вдруг поймал себя на мысли, что мне это нравится. Её непосредственность, её искренний восторг, её жадное желание узнать что‑то новое. Так не хватало этого в племени.
– Ака, – спросил я, когда она немного угомонилась, – ты очень уж рада этому. Остальные в племени так не реагировали. Даже на само мясо, а тут просто трава.
Она подняла на меня глаза, всё ещё жуя листик тимьяна.
– А они не знают, где вкусно, а где нет, – сказала она так серьёзно, что я невольно улыбнулся. – Они не понимают, что, когда вкусно – значит, духи рады. А когда нет – значит, ты сделал что‑то плохое.
Я задумался. А ведь в таком странном разделении на «хорошее» и «плохое» был смысл. Глубинный, уходящий корнями в те времена, когда вкус еды был показателем её безопасности. Горькое – ядовито. Прокисшее – опасно. Вкусное – съедобно, полезно, жизнь. И если привязать это к духам, к их расположению или гневу…
– У тебя дар был ОЧЕНЬ ВКУСНЫЙ! – перебила мои мысли Ака, сияя. – Значит, духи были очень рады! Ты им нравишься! И теперь мне нравишься!
– А раньше? – спросил я осторожно.
Она сморщила нос, размышляя.
– Раньше – нет. Ты странный был. Чужой. Кто знает, что у тебя за дух. Но если бы ты и впрямь был от Чёрного Волка, как Ита говорит, – она понизила голос до шёпота, – не готовил бы так вкусно. Чёрный Волк ест гнилое мясо и пьёт кровь мёртвых.
Я напрягся.
– Ита продолжает говорить, что я от Чёрного Волка?
Ака кивнула, всё с той же наивной улыбкой.
– Ага. Но она тоже странная стала.
– Почему?
– Да она… – Ака замялась, будто решая, говорить или нет. – Она сегодня злую траву принесла.
И для меня словно мир перевернулся. Это оно!
– Что? – я схватил её за плечи. – Ты про ту, что в корзине была⁈ Ты знаешь, что это такое⁈
Ака отскочила, испуганно глядя на меня.
– Ты чего⁈
– Ох, – выдохнул я, заставляя себя разжать пальцы. – Я не хотел, Ака. Не хотел напугать. Но это очень важно. Что за трава? Ты знаешь?
Она смотрела на меня настороженно, но любопытство в её глазах явно перевешивало страх.
– Расскажу, – сказала она медленно. – Если ты ещё раз покажешь, как делал мясо. Вместе со мной.
– Покажу! – выпалил я. – Обещаю! Что за трава⁈
– Я не знаю, как она называется, – Ака пожала плечами. – Но когда мы с Анкой ходим за травами и корнями, она говорит: эту траву брать нельзя. Никогда.
– Почему?
– Анка говорила: много зим назад, когда племя шло по долине, одна женщина взяла эту траву. Поела. И вскоре ушла на Ту сторону.
Яд. Точно яд.
– Но у неё цветы красивые, – добавила Ака мечтательно.
– Красивые?
– Да. Вот такого цвета, – она показала на тимьян, – только ярче. И большие. И много.
«Лиловый, фиолетовый? – задумался я, и меня резко осенило. – И ты называешь себя профессором⁈ Идиот! Это аконит! – рассердился я сам на себя. – Как я мог не понять сразу! Запах хрена и сельдерея! Точно же!»
И внутри сразу похолодело, перебивая пыл гнева и раздражения. Я знал о нём много, как и любой, кто изучает древний мир. И я не смог его определить. Это легендарный органический яд. Каждая часть растения чрезвычайно ядовита. И более того, он не просто так носит такие названия, как «волчий корень» или «волкобой». И зовётся он так за исключительную ядовитость и за то, что с его помощью боролись с волками. И самое отвратительное: высушенный и измельчённый корень не имеет запаха, но с исчезновением запаха яд никуда не уходит. Это коварный и жестокий яд – нескольких граммов достаточно, чтобы убить человека.
Я уже не слушал, что говорит Ака. Тело рвануло вперёд раньше, чем мозг успел отдать приказ.
Я бежал.
Ветки хлестали по лицу, ручей остался позади, стоянка приближалась с каждой секундой. В голове пульсировала одна мысль:
«Она специально показывала мне его. Проверяла, знаю ли я. И в то же время предупреждала – у неё есть это оружие. Она может пустить его в ход. В любой момент. Против кого угодно. И я собираюсь показать ей, что со мной это не сработает!» – и я понимал, что это может стоить мне жизни.
Я влетел на стоянку, едва не сбив какого‑то ребёнка. Люди оборачивались, что‑то кричали вслед – я не слышал. Я искал глазами Иту. Но не найдя, отправился сначала в жилище к Ранду. Залетел туда и, не слушая его, схватил мех с отваром ивы, что мы используем для промывания. И тут же отправился к её жилищу.
«Она думает, что я буду подчиняться? Что я испугаюсь? Нет! Не позволю мною помыкать! – вопил мальчишка внутри меня, но профессор кричал о другом: – Это совершенно безумный план! Да и не план вовсе! Я же умру!»
И я даже не помнил, как оказался внутри, только то, что мех бросил у входа.
– Что ты тут… – развернулась Ита.
Сейчас ты узнаешь, что я тут делаю.
Глава 17
– Что ты тут делаешь⁈ – голос Иты был резким, но в нём проскользнула нотка, которой я раньше не слышал.
Это страх?
А моя грудь, тем временем, ходила ходуном, сердце колотилось где‑то в горле, но голос звучал до жуткого ровно. Слишком ровно. Будто совсем чужой.
– Я пришёл поговорить, Ита, – сказал я, медленно обводя взглядом её жилище. Травы, коренья, пучки сухих стеблей, подобие ступы в углу. И корзина. Та самая корзина с аконитом. – Об этой траве, что ты так хотела мне показать.
Она дёрнулась, но взяла себя в руки. Выпрямилась, вскинула подбородок.
– Не твоего ума дело, что я собираю.
– Ошибаешься, – я шагнул ближе. – Это моё дело. Потому что эта трава – смерть. И ты носила её по стоянке. Показывала мне. Ты знаешь, что она делает.
Она усмехнулась – криво, злобно.
– Даже если ты понял, что ты сделаешь? Кто тебе поверит? Чужаку?
– Горм и Сови уже знают, что это за растение, – соврал я, глядя ей прямо в глаза. – И знают, кто будет виновен, если с даром Белого Волка что‑то случится.
Она побледнела. Совсем чуть‑чуть, но я заметил.
– Никто не знает, на что способна эта трава, – прошипела она. – Никто, кроме меня.
– О, – я позволил себе холодную улыбку, – в этом ты уже ошиблась.
Она отступила на шаг. Рука её метнулась к корзине, но она сдержалась, не взяла.
– Ты всё равно чужак, – выплюнула она. – Кто бы что ни говорил, ты чужой. И когда Вака станет Гормом, никто не вспомнит твоих слов. Никто не посмеет причинить мне вред. Я берегла их много зим! А ты никто!
– Но сейчас Вака не Горм, – отрезал я. – И никогда им не станет, пока Горм жив.
– А долго ли он проживёт? – она прищурилась, и в её глазах мелькнуло торжество. – Я вижу, соколёнок. Я всё вижу. Я боролась с проклятьями задолго до того, как ты увидел свет. Я знаю, что с Гормом. И знаю, что скоро он уйдёт на Ту сторону. И Вака тоже знает.
Я молчал. Она попала в точку. Но я не дал даже мускулу дрогнуть на лице, чтобы она утвердилась в своём знании.
– И что ты планировала? – спросил я тихо. – Отравить меня? Ветра? Моих большерогов?
Она засмеялась. Истерично. Неприятно.
– Я не собираюсь отвечать чёрному духу, что обманул мою плоть. Что обманул всех, – шипела она. – Только я вижу правду! Только я!
