Я слушала новоиспеченного учителя и кивала, запоминая все, что он говорит.
— Как показала практика, — продолжал Илья, — синие остро реагируют на две вещи: звук и запах. Особенно их влечет запах крови. Подозреваю, что свет их также привлекает. Поэтому твоя задача — быть предельно незаметной. И не забывай про их реакцию на яркие цвета.
После теории снова начиналась практика. Обливаясь потом и задыхаясь после упражнений, я с нетерпением ждала, когда настанет время обеда или ужина.
Кормили нас в столовой по распорядку три раза в день. Не очень вкусно, зато сытно. По утрам давали каши, чаще перловую, сладкий крепкий чай, хлеб и масло. Обед состоял из трех блюд: первое, второе, салат и компот. Иногда обед дополнялся выпечкой. Ужинали солдаты кашей с тушенкой или жидким пюре с рыбой. На раздаче стояла угрюмая полная женщина в белом халате, поварском колпаке и перчатках.
Заходя в теплый зал столовой, уставленный столами и придвинутыми к ним скамейками, Зоя кривила лицо и часто отказывалась есть, брезгливо попивая компот из граненного стакана. Все остальные ели все, что лежало в разномастных тарелках на потрескавшихся пластиковых разносах. Мы поглядывали на солдат, они — на нас. Мне нравилось смотреть, как они едят: быстро, жадно, с аппетитом. После того, как раздавалась громогласная команда от сержанта: «Встать! Заправить скамейки!», все подскакивали с места, двигали лавки к столам и шли на построение. Кто-то к этому времени успевал закончить прием пищи, а другие доедали на ходу.
На второй день нам удалось узнать о состоянии Димы. Илья остался в доме, а мы с Маратовной и Зоей направились в санчасть, расположенную за штабом. Очередное неприметное серое здание украшала лишь красная табличка над входной дверью. Внутри — светло и прохладно. После разговора с санитаром и томительного ожидания, к нам вышел Горелов — главный врач. Видеть его не особенно хотелось. Воспоминания о неприятном осмотре болезненно отзывались в душе, да и сам он не внушал симпатии. Что-то в этом человеке настораживало. Какой-то он был… не настоящий.
Горелов обвел нас внимательным взглядом и сказал:
— Пройти к больному может кто-то один.
Снова этот бархатный голос проникал в самую душу. И это мне не нравилось.
— Я пойду, — твердо заявила Маратовна.
Зоя надула губы, как маленький ребенок, сложила руки на груди и отвернулась к окну, но спорить не стала. Директор ушла вслед за главным врачом, оставив нас с принцессой наедине. И тут девушка дала волю своему возмущению:
— Это несправедливо! Я должна была пойти к Димочке. Я его девушка. Я имею право видеть его.
Я, я, я, я. Одни «я». С трудом подавив накатывающее раздражение, я хмуро смотрела в окно на зеленую траву. К счастью, терпеть Зоино нытье пришлось недолго: заметив, что на ее негодование нет реакции, девушка вышла на улицу. Я осталась в санчасти. Может, все что происходит — страшный сон? Есть ли хоть малейшая возможность вернуться к нормальной жизни? Увы, нет. Это реальность. Когда-нибудь моя жизнь будет размеренной. Без вечных гонок, синих. И без Зои. Когда-нибудь. Но не сегодня.
Вскоре вернулась Анна Маратовна. По ее непроницаемому лицу трудно что-то прочитать. Лишь выйдя на улицу, она выдохнула и сказала:
— Дима идет на поправку. Выглядит лучше. Даже шутит, — директор улыбнулась, в глазах промелькнула теплота.
Зоя радовалась за своего парня, но не скрывала недовольство тем, что ее не пустили к нему.
— Если чувство юмора не пропало, значит, все в порядке, — я попыталась приободрить Маратовну и себя заодно.
Но беспокойство за друга не проходило.
С Женей удалось встретиться лишь на третий день пребывания в части. После обеда Илья ушел. В последние дни он стал отстраненным, часто пропадал неизвестно где. Мы с Зоей и Маратовной вернулись в дом и разбрелись по комнатам. Неожиданно раздался стук в дверь. Я открыла и увидела уверенную улыбку старшего брата.
— Привет, сестра. Пошли, прогуляемся.
Сердце сладко затрепетало при виде родного человека.
Последний день августа радовал теплом — солнце заливало улицы военного городка, весело пели птицы. Приближалась осень, за ней — зима. Думать о том, как будем выживать в холодное время года, не хотелось. Впереди еще много других забот.
Мы шли не спеша, наслаждаясь каждым мгновением. В голове вертелось множество вопросов, но никто из нас не знал, с чего начать разговор. Я первая решилась нарушить молчание:
— Как ты здесь оказался? Не замечала раньше у тебя тяги к цвету хаки, — я улыбнулась.
— Я ехал к родителям, когда началась эпидемия, и встретил друга, который служит в этой части. Он сказал, что военные ведут набор. Необходима дополнительная сила для охраны части.
— И ты решил остаться?
— Да. Как видишь, неплохо устроился. Тут хорошие условия.
— Ты звонил родителям?
Вопрос вызвал неловкость. Женя посмотрел себе под ноги и тихо сказал:
— Нет.
— И мне не позвонил. Не узнал, где я и что со мной.
Не стоило этого говорить, но мной управляла обида, смешанная со злостью. В этом весь мой брат — живет для себя, будто у него вовсе нет родственников. Женя — тот человек, за которым я с детства бегала, требуя элементарного внимания. Сказывалась разница в возрасте. Пятнадцать лет. Мы никогда не были особо близки. Я толком и не знала, что значит по-настоящему иметь брата, дружить с ним, доверять свои секреты и хранить его.
— Ты тоже не звонила, — напомнил мне Женя. И он был прав. — Я часто вспоминал о тебе и родителях.
Не было смысла продолжать выяснение отношений. Много лет я работала над собой, пытаясь объяснить самой себе, что у брата своя жизнь, нужно его отпустить. Но все безуспешно. Нас будто связывала крепкая нить, которая никак не хотела разрываться.
Вот и сейчас, глядя в серые Женины глаза, рассматривая любимый шрам, новые морщинки на родном лице, я будто снова стала маленькой Варей, бесконечно любящей брата. В этот момент я почти забыла свои обиды. Он рядом. Живой и невредимый. Казалось, даже счастлив. Что-то защемило в груди от наплыва чувств.
— Я так рада тебя видеть.
Женя остановился. Мы посмотрели друг на друга, и он неожиданно крепко обнял меня. Он ничего не сказал. Сколько я знаю своего брата, он всегда был скупым на добрые слова. Но сейчас я видела, что он тоже рад нашей встрече.
Мы сели на лавочку и стали говорить о начале эпидемии, делиться впечатлениями о синих, рассказывать, как жили прежде. Лед тронулся. Беседовать стало легко, как в детстве. Наконец-то я узнала своего брата. Сейчас он стал почти таким же, каким был, когда жил дома. Когда мы жили вместе с родителями. Только он стал старше и мужественнее. Как же ему идет военная форма! Именно тут он нашел себя. Он и в школе говорил, что хочет стать военным, но папа был против. Он не хотел, чтобы его единственный сын шел в армию.
Я внимательно посмотрела на брата. Он стал настоящим мужчиной — защитником и воином. Женя рассказал, как он искал работу и однажды друг позвал его в армию. Брат заключил контракт и с тех пор не думал куда-то уходить.
— Маслов помог мне освоиться в части.
— Серьезно? Мне кажется, что он умеет только кричать и бросаться заумными словами.
— Он не такой уж и плохой. Слегка нервный и любит говорить, что только он один работает.
— Я заметила, — сказала я, ухмыльнувшись.
— Это все потому, что на него идет давление сверху.
— Над ним еще кто-то стоит?
— Конечно, Варь. Я не знаю кто именно, но нет сомнений, что есть еще высшее начальство.
— Как бойцы невидимого фронта?
— Бойцы невидимого фронта — это шпионы и разведчики, — поправил меня Женя. — А тут, скорее, невидимое руководство.
Женя замолчал, глядя куда-то вдаль.
— Мне пора. Пошли. Провожу тебя и вернусь на пост.
В конце недели я стала изнывать от нетерпения. Диме лучше не становилось. Наш отъезд постоянно откладывался.
Как-то вечером мы с Маратовной и Зоей сидели в доме. Каждый занимался своим делом: директор похрапывала, сидя в кресле, принцесса листала журнал о знаменитостях, найденный в прикроватной тумбе, я читала книгу из солдатской библиотеки. Зашел Илья, нарушив спокойствие, подошел ко мне и без предисловий сказал:
