Пауль прошелся по комнате. Эрвин взглянул на часы – еще немного, и он рискует опоздать на поезд в Гамбург.
- Хорошего решения нет, - наконец, сказал Пауль, - приходится выбирать из плохих.
- Так и есть, - подтвердил Эрвин, - хорошего решения нет.
- В лаборатории меня будут считать подлецом. И Гейзенберг тоже.
- Возможно, - признал Эрвин, - но вы-то знаете, что это не так.
Пауль усмехнулся.
- Хотел бы я согласиться с вами… – Он взглянул на разведчика. – Ладно. Пойдемте, обрадуем Риву.
Глава 17. РАССТАВЛЯЯ СЕТИ
Когда Пауль вошел в дом, Эльза играла на пианино вальс «На прекрасном голубом Дунае», один из ее любимых. Отец тоже любил это вальс.
Она не уедет отсюда, пронзило Пауля, не оставит этот дом. Здесь все пронизано памятью об отце.
Сняв верхнюю одежду, он вошел в гостиную и встал у окна, слушая игру матери. Закончив, она повернулась к нему и сразу почувствовала настроение сына.
- Что-то случилось?
Пауль ответил не сразу, потому что в горле встал ком.
- Мама, - наконец, сказал он, - я скоро уеду.
Эльза с тревогой посмотрела на него.
-Когда?
-Через пару дней.
-Надолго?
Голос Пауля дрогнул.
- Навсегда. Ты поедешь со мной?
Эльза встала и подошла к нему.
- Пауль, дорогой, что случилось?
«Скажи ей самое важное, без деталей, - прозвучал в голове голос Эрвина, - говори, как есть. И не пытайся ее обмануть – мать всегда чувствует, когда сын лжет».
- Ты помнишь Риву?
- Конечно. Девушка, с которой ты встречался, очень милая. Но потом они куда-то уехали…
- Они не уехали, мама. Их выслали в концлагерь. В Равенсбрюк, на урановый завод, где они медленно умирали от радиации.
Эльза изменилась в лице.
- Да что ты говоришь! Не может такого быть, они же не преступники!
- Может, мама. Я сам это видел. Я был там, на этом заводе.
Эльза, не зная, что сказать, села и стул и растерянно посмотрела на Пауля.
- Я не знаю, как это возможно… Надо жаловаться, рассказать кому-то. Это ведь беззаконие! Подожди, - ее голос окреп, - ведь евреев вывезли на восток, разве не так? Они обживают новые территории. Я помню, даже фильм такой был…
Пауль взял стул и сел рядом с ней.
- Это ложь, мама. Помнишь, неделю назад я ездил в командировку?
- Конечно!
- Я был в пересыльном лагере, в Собиборе. По легенде, там евреев готовили к оправке на восток. На самом деле это лагерь смерти. Их там убивали.
Эльза в ужасе всплеснула руками.
- Ты говоришь ужасные вещи… Такого не может быть!
Пауль понял, что ошибся – зря он сказал о лагере. Мама не была там и не видела того, что видел он. Пока не увидишь своими глазами, не поверишь…
- Ладно… - он провел ладонью по лицу, - прости, я вываливаю на тебя слишком много всего. Но я все-таки должен сказать, и ты должна мне поверить. Я помог Риве сбежать из лагеря в Равенсбрюке. И ей, и мне грозит смертельная опасность. И тебе тоже, мама, потому что, когда все откроется, к тебе придет гестапо. Прости меня, я виноват перед тобой.
Эльза сидела, опустив руки, с застывшим лицом.
- Это какой-то дурной сон… - пробормотала она.
Пауль взял ее за руку.
-Мама, послушай. У мня есть … - он запнулся, - … друзья, они готовы помочь нам выбраться из Германии. Мы начнем новую жизнь, вдали от всего этого кошмара. Это шанс на спасение, понимаешь? Единственный шанс.
И не слишком надежный, мелькнула мысль, учитывая сказанное Эрвином. И главное еще не сделано – пустить Курца по ложному следу.
Эльза молчала.
- Давно все это случилось? - наконец, спросила она.
«Что это? – подумал Пауль, - гонение на евреев? Высылка Ривы с родителями в Равенсбрюк? Ее побег?»
- Давно, мама. Это случилось давно. А узнал я об этом недавно.
Эльза встала, опершись одной рукой о стол.
- Мне надо все обдумать, Пауль, - сказала она, и он почувствовал, как между ними вырастает стена, - извини, мне надо побыть одной.
Она вышла из гостиной, и Пауль услышал, как мама поднимается по лестнице в свою комнату.
Она не поедет, подумал он с отчаянием, она останется здесь и попадет в руки гестапо. Господи, что же мне делать? Стоп, приказал себе Пауль, поставь на паузу. Когда придешь из университета, еще поговоришь. А сейчас тебе надо думать о семинаре у Гейзенберга и как обвести вокруг пальца твоего помощника, Курца… Как там сказал Эрвин? «Вы же знаете, что вы не подлец…» В самом деле? Надо бы освежить аргументацию…
Эрвин увидел, как Пауль вышел из дома. Вид у молодого человека был расстроенный. Эрвин понял, что у него случился непростой разговор с матерью.
Придется его подстраховать.
Эрвин заметил и топтуна, двинувшегося вслед за Паулем. Да, его по-прежнему пасут – по крайней мере, днем. Сам разведчик сидел на скамейке на перекрестке, откуда было удобно наблюдать за домом Пауля и подходами к нему. В сторону парку прошлая молодая женщина с коляской, навстречу ей торопились школьники с ранцами за плечами – опаздывали в школу. В булочной за столиками сидели трое: старушка божий одуванчик, служащий в костюме и с портфелем у ног (посмотрел на часы, допил чашку и поднялся) и еще парень лет двадцати, уткнувшийся в книжку – наверняка студен. Мог ли кто-то из них быть агентом? За двадцать лет оперативной работы Эрвин усвоил: правила правилами, но в итоге часто выбор приходиться делать, полагаясь на интуицию.
Например, как сейчас. Эрвин решил, что кроме топтуна, ушедшего за Паулем, за домом никто не следит.
Свернув газету и положив ее в портфель, Эрвин встал со скамейки и, не торопясь, направился к дому Пауля. Никто из тех, кто сидел в булочной, не обратил на это внимания. Дверь ему открыли не сразу, и по выражению лица Эльзы Эрвин понял, что не ошибся – Пауль действительно все рассказал.
- Меня зовут Виктор, и я друг Пауля, - сообщил он. – Мы можем поговорить?
Расчет Пауля был на то, что Гейзенберг, по обыкновению, не станет вникать в детали. Он всегда поощрял любую научную активность своих сотрудников, и с готовностью обсуждал идеи, особенно возникающие у молодежи. И второе соображение, не менее важное – Гейзенберг доверял Паулю, потому что знал – вот он-то как раз проверяет все до последнего знака.
Что ж, пришло время потратить тот капитал, который у тебя есть, подумал Пауль.
В кабинете главы лаборатории собрались только те, кто имел допуск к теме, связанной с производством урана в Равенсбрюке. На доске еще оставались меловые следы семинара двухнедельной давности, а тему его напомнило не до конца стертое уравнение Шредингера. Это было словно в другой, беззаботной, жизни, подумал Пауль, очищая доску. Впрочем, беззаботной ли? Ты ведь задавал самому себе вопрос – почему Рива, уехавшая с семьей в Равенсбрюк вроде бы по доброй воле, не пишет тебе? Только стеснительность мешала тебе выяснить это – не хотел навязываться, думал, она к тебе охладела. Да, дорогой, ты слишком берег свои чувства, боялся показаться смешным. А теперь ставки совсем другие.
Гейзенберг сказал несколько вступительных слов, и объявил выступление Пауля. Он взял мел и начал игру, в которой в лаборатории ему не было равных, за исключением Гейзенберга, но сейчас тот не был противником Пауля, так что, если в докладе не будет явных ляпов, начальник не будет встревать. Главное – соблазнить Курца, чтобы тот поверил Паулю.
Он полагал, что сможет этого добиться.
Совместное решение уравнений теплопроводности и диффузии – сложная задача, в которой Курц без помощи старшего коллеги вряд ли мог разобраться. И теперь Пауль видел, с каким напряжением тот всматривается в формулы, пытаясь увидеть, что стоит за ними. Пауль, расписывая решение, петлял как заяц, пуская охотников по ложному следу. Решение, предложенное им, было изящным и, на первый взгляд, приводило к нужному ответу. Но только на первый взгляд. Пауль знал, что он неустойчиво, и при малейших изменениях в начальных параметрах будет сваливаться в хаотичный процесс, управлять которым невозможно. Догадается ли Курц провести исследование на устойчивость прежде, чем обрадовать Гете? Пауль надеялся, что нет – такое исследование весьма трудоемко и требует чуть ли не больше времени, чем само решение.
