Пауль надеялся, что Курц поверит ему, старшему коллеге.
Как всегда, после доклада началось обсуждение, довольно бурное. Пауль старательно обходил подводные камни, засыпая вопрошающих градом формул – это он хорошо умел. Оппонент, как правило, соглашался – иначе ему приходилось признавать, что он не понимает написанное Паулем, а на такое признание перед лицом Гейзенберга решались немногие.
Наконец, после трехчасовых дебатов – обычное время для семинара – участники дискуссии утомились, и начали ходить по второму кругу. Гейзенберг, заметив это, решил завершить семинар. Он поднялся с кресла и посмотрел на часы, дав понять, что время вышло. Когда Пауль ответил на последний вопрос, забросав критика очередной порцией формул, Гейзенберг произнес, заглядывая в записи, которые он время от времени делал в ходе дискуссии.
- Давайте подведем итоги. Итак, дорогой Пауль, вы считаете, что ваше решение верно описывает диффузию изотопов урана в условиях температурного градиента?
Тот кивнул.
- Именно так, господин профессор.
- Что скажете, Курц? – обратился к нему Гейзенберг.
Тот, бросив взгляд на свои записи, развел руками.
- Выглядит убедительно.
- Хорошо. Кто-то желает выступить с оценкой доклада господина Мартина?
Желающих не нашлось, все критики растратили пыл во время дискуссии. Слово взял сам Гейзенберг, и, поглядывая в блокнот, заявил, что представленная работа - большой вклад в решение проблемы повышения эффективности разделения изотопов урана, и он рассчитывает, что ее результаты будут внедрены в Равенсбрюке как можно скорее.
Никто не возражал. Гейзенберг, отпустив всех, попросил Пауля задержаться. Закрыв дверь, он сказал, снизив тон:
- Простите, Пауль, у меня не было возможности поговорить об этом раньше.
Его лицо приняло печальное выражение.
- Я слышал о трагедии, произошедшей на заводе. Гибель Ривы и ее родителей… - Гейзенберг покачал головой - … такое не должно происходить.
У Пауля встал ком в горле.
- Вы правы, - только и смог он выдавить. Мог бы сообразить и раньше, мелькнула мысль – Гейзенберг заступился за тебя перед Дитрихом, очевидно, он захочет выяснить, в чем дело.
Гейзенберг, сочувственно кивнув, продолжил.
- Когда случился этот… - на мгновение он запнулся - … инцидент между вами и Глобоником, я направил запрос в канцелярию Дитриха, и сегодня утром получил ответ. Насколько я понимаю, официальная версия – Рива погибла от несчастного случая на производстве.
Последние слова он произнес несколько с вопросительной интонацией, как бы приглашая Пауля добавить, если есть что. Несчастный случай, мелькнуло в голове у Пауля, можно и так сказать. Да только несчастье это заключается в том, что она родилась еврейкой в третьем рейхе – вот оно, несчастье.
Пауль кивнул.
- Мне сообщили.
Он ответил коротко, потому что боялся сказать лишнее.
- А вот с ее родителями дело темное, - продолжил Гейзенберг. – В канцелярии ответили, что располагают информацией о об их задержании службой охраны и переадресовали запрос к Глобонику. Тот до сих пор не ответил, и, думаю, не ответил.
- Согласен, - сказал Пауль. Сейчас он мог говорить только отрывисто, одно-два слова за раз. Лицо Глобоника – тяжелое, с немигающим взглядом спрятанных в бойницы глаз, - стояло перед ним. Он был рядом, когда его подручные убивали стариков? Какие инструкции он им дал – выбить показания любой ценой?
- С чем согласны? – спросил профессор.
- Он не ответит.
Гейзенберг прошелся по кабинету с задумчивым видом, словно решаясь на что-то. Потом повернулся к Паулю и произнес:
- Я понимаю, здесь что-то нечисто. Двоих человек забирает служба Глобоника, а потом их хоронят. У вас с ним конфликт из-за этого?
Пауль растерялся – он не думал, что профессор спросит так прямо. Должно быть это отразилось на его лице, потому что Гейзенберг, не дожидаясь ответа, продолжил с увещевательной ноткой:
- Пауль, мы можем пойти официальным путем. Через некоторое время я пошлю запрос в отделение крипо Равенсбрюка, им придется провести расследование. Если Глобоник виноват, он понесет наказание.
- Нет, - вырвалось у Пауля.
Гейзенберг удивленно задержал на нем взгляд.
- Нет? Почему?
Пришло время Паулю удивляться. Неужели он ничего не знает, ничего не замечает? Он правда думает, что завод в Равенсбрюке – обычное предприятие, о сотрудниках которого заботятся Германский трудовой фронт и общество «Сила через радость»? Неужели Гейзенберг так наивен? Возможно, и так, вдруг мелькнула у него мысль. Возможно, если бы Гейзенберг знал, что там происходит на самом деле, он бы не рискнул встать на пути Глобоника и потребовать у Дитриха освобождения Пауля.
- Сейчас не время, - ответил, наконец, Пауль. – Надо закончить работу. А этот вопрос… думаю, мы его поднимем позже.
- Вы уверены?
- Да, господин профессор. Уверяю вас, я не собираюсь идти на конфликт с Глобоником. Дело прежде всего.
Во взгляде Гейзенберга промелькнуло удовлетворение. Пауль запоздало сообразил – так вот какова цель этого разговора: получить заверение, что он не будет лезть на рожон!
- Пауль, еще один деликатный вопрос, - в голосе Гейзенберга появилась доверительная нотка, словно он собирался сказать собеседнику нечто такое, что должно остаться только между ними, - мне кажется, под вашим руководством Курц значительно вырос. Как вы думаете, он сам справится в Равенсбрюке? Поймите правильно, дорогой Пауль, в вас я уверен, но Глобоник… - он покачал головой, - …кто знает, что на уме у этого головореза?
Пауль мысленно усмехнулся: а вот это то, что надо! Он сделал вид, что прикидывает – справится ли? – и потом задумчиво ответил:
- Полагаю, что да. Пусть едет он - так лучше для всех.
То, что за ним следят, Эрвин почувствовал, когда вышел из станции метро, рядом с которой снимал койку в рабочем общежитии. Журналистка «Нью-Йорк таймс», Джулия – та, что познакомилась в Собиборе с Паулем (с чего все и началось) – явно не могла тягаться в профессионализме с разведчиком. К тому же она выделялась из толпы, на две трети состоявших из рабочих, идущих в общежития после работы на строительстве гигантского «Зала Славы».
Это была удача – он сам хотел встретиться с Джулией, поскольку до него дошли слухи, что она задает много лишних вопросов. Но встретиться скрытно (а по-другому он не мог) оказалось непросто: днем журналистка моталась по всему городу, а вечера проводила в обществе коллег. Жила Джулия в гостинице «Берлин», и Эрвин даже подумывал, на пробраться тайком в ее номер для разговора – надеясь, что она не вызовет охрану, обнаружив вторжение, - но потом решил, что это слишком рискованно.
И вот теперь она сама идет за ним.
Эрвин свернул в тупик – короткая улочка с одноэтажными складами, - и через полминуты из-за угла прямо на него выскочила встревоженная Джулия: она боялась упустить объект наблюдения.
- Привет! – поздоровался Эрвин.
Надо отдать должное журналистке – она и не думала смущаться. Оглядевшись, спросила, кивнув на склады:
- Подрабатываешь?
Эрвин, закурив, ответил:
- Ловлю топтунов. Подходящее место для этого, ты уж извини.
Взглянув на часы, он спросил:
- У меня мало времени, Джулия. Давай ты скажешь, что надо тебе, а я скажу, что надо мне.
Журналистка усмехнулась.
- Деловой подход. Ты ездил в Гамбург. Кого-то вывозишь?
На лице Эрвина не дрогнул ни единый мускул. Откуда она знает? Утечка у Дугласа?
- Думаю, ты вывозишь Риву, - продолжила она, - у Дугласа не такие яйца, чтобы организовать операцию, и он спустил ее на тебя. Верно?
- Это все? – спокойно спросил Эрвин, просчитывая варианты, один из которых – жесткая изоляция Джулии на несколько дней в охотничьем домике Пауля. Правда, после этого о работе в Германии придется забыть – такого Дуглас ему не простит.
- Тебе мало?
Дверь одного из складов открылась, из нее вышел грузчик и начал таскать наружу мешки с чем-то тяжелым. Эрвин глубоко затянулся, и выбросил окурок в лужу.
