— Голословное обвинение, — зевнул Арчи. — Я сплю, как младенец. Иногда плачу во сне, но кто не плачет?
— Если я услышу твое «уа-уа» ночью, я точно выкину тебя из окна. Стены тут тонкие, я даже в той комнате слышал, как ты шнурки завязывал, а если ты еще и по ночам говорить станешь…
— А если он еще и говорить начнет, — добавил я, — то узнаем, что Арчи вообще не затыкается.
— Как будто это тайное знание…
За окном ветер налетел на стены, заскрипели ставни. Где-то в лесу заухала сова. Постоялый двор будто прислушивался к новым гостям. Словно выбирал, стоит ли им довериться — или только поиграть немного перед тем, как показать, что стены здесь не такие уж и простые.
Я поежился и двинулся к выходу, прислушиваясь к приятным ароматам, доносившимся снизу. Арчи и Эд последовали за мной, как я увидел что-то странное. Зеркало, в углу комнаты, отразило все это — троих друзей, полутемную комнату, и… на долю секунды — четвертую тень.
Я потряс головой. Чего только не предвидиться на голодную голову…
Глава 4. Настойка на травках.
Мы спустились вниз: за стойкой никого не было, но из-за деревянной двери доносился гул голосов. Эд, зная дорогу, сразу направился туда, и нам ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Стоило нам зайти в просторную комнату, как нос у меня тут же зачесался.
В воздухе витал аромат яблок — терпкий и сладковатый, — унося меня в детские воспоминания о бабушкином подвале. Каждую осень она спускала вниз мешки яблок, укладывая их аккуратными горками. Они хранились до самой весны, не теряя хруста и сладости. И я каждый раз, приезжая к ней на каникулы, первым делом спускался в подпол и наслаждался немного спертым воздухом, где, казалось, ароматы словно обнимали меня, радуясь моему приходу.
И в этом зале пахло точно так же. Я едва сдержал улыбку, непроизвольно расцветшую на лице от воспоминаний. Столовая была невелика, но казалась огромной из-за высокого потолка и широких дубовых балок, с которых свисали пучки трав, перцы, нанизанные на веревки и сушеные яблоки. Вдоль стен стояли низкие лавки, шкафы с деревянной посудой, покрытой вековой пылью. На полу расстелены плетеные половики, почти утратившие яркие краски; кое-где просто валялась солома.
Посреди зала стоял длинный общий стол, покрытый борозками и пожелтевшей от времени скатертью. Разговоры в зале приутихли — не умолкли, но словно свернулись, прислушиваясь. Мы остановились в проходе, осматриваясь, как из ниоткуда выросла Мира — в переднике, со скрещенными на груди руками. Ее тень тянулась по полу почти до противоположной стены.
— Прошу, садитесь, — сказала Мира, указавав на три пустых стула. — Сейчас принесу вам ужин.
Я медленно опустился на видавший виды стул и огляделся. Четверо постояльцев — судя по одежде и потрепанным виду — с интересом рассматривали нас. Мужчина с перебинтованной рукой, в грубом черном пальто, сидел напротив и почти в упор смотрел на меня. Казалось, его черные глаза сканировали меня, выискивая что-то, пока он, не отвлекаясь, поглощал содержимое тарелки. Его рука подергивалась время от времени, словно проверяя подвижность.
Во главе стола, рядом с Арчи, сидела женщина в алом платке — изящная и молчаливая. Она медленно нарезала ломтик хлеба и ела только суп — мутный, с корешками и тонкими кольцами лука.
Старик в очках, с копной седых волос, сидел ближе к выходу и ел жаркое с печенкой. На его тарелке лежали кусочки мяса и красная смородина. Светловолосая, бледная молодая женщина с футляром для скрипки задумчиво ковыряла в тарелке картофельную запеканку, почти не притрагиваясь к еде.
— Вот это да, — прошептал Арчи, придвигаясь ко мне поближе. — В этом месте байки у костра и непотребные шутки явно не в почете…
Мира молча вернулась с огромным подносом и расставила перед нами три необъятные тарелки. На одной — похлебка с тушеной говядиной, на другой — картофельная запеканка, запеченная с квашеной капустой и яблоками. Рядом стояли тарелка с черным хлебом с какими-то семечками и кувшин с мутноватым настоем из ромашки и липы.
Эд покосился в тарелку и тихо пробормотал:
— У вас тут экспериментальная кухня?..
— Это говядина, — сдержанно уточнила Мира. — По старому рецепту, который остался от основателей этого места.
— Известно, от чего они скончались? Уж не от проблем с желудком?.. — пробормотал Арчи, и я отвесил ему легкий подзатыльник.
Я с удивлением распробовал картофельную запеканку, радуясь легкой кислинке. Арчи пристрастился к настою, многозначительно показывая, что не помешало бы добавить чего-нибудь горячительного. Но один взгляд Миры ясно дал понять: к алкоголю здесь относятся крайне отрицательно.
Некоторое время все ели молча. Только скрип стульев и звяканье посуды нарушали тишину. Кто-то тихо покашливал. За окном свистел ветер, и ставни временами дрожали — словно кто-то царапался снаружи.
Вдруг заговорил Эд:
— Мира… Я у вас был около года назад. Осенью. Помните?
— Помню, — коротко кивнула она, убирая со стола пустые кувшины.
— Тогда тут работала девушка. Молоденькая, с веснушками и длинной косой. Мы с ней… ну, немного гуляли. В лесу.
Мужчина с перевязанной рукой перестал жевать и посмотрел на Эда, не поворачивая головы. В его взгляде будто что-то вспыхнуло — и тут же погасло. Я толкнул Арчи в бок и мотнул головой в его сторону.
— Я помню, она боялась оставаться одна. Говорила, что по ночам кто-то шуршит за стеной и шепчет ей, — уверенно продолжал Эд. — Вы знаете, что с ней случилось?
Мира поставила кувшин на место с глухим стуком. Все ее движения были медленными, выверенными.
— Девушки приходят и уходят, — ровно сказала она. — Особенно молодые.
— Но она…
— Если бы она боялась, — перебила Мира, — то не ходила бы в лес с малознакомыми, тем более — с сомнительными мужчинами.
Эд открыл рот, чтобы возразить, но передумал и замолчал. Мира развернулась и ушла на кухню — словно поставила точку в разговоре.
Мужчина с перебинтованной рукой хмыкнул и отвернулся. Старик уронил ложку, но не поднял — просто уставился в тарелку, будто забыл, где находится. Женщина в алом платке взглянула на Эда и едва заметно покачала головой, будто хотела его о чем-то предупредить.
Арчи подался вперед и прошептал:
— Отлично. Теперь не только есть расхотелось, но и спать здесь — тоже.
— Я не придирался, правда, — буркнул Эд. — Просто хочу понять, куда она делась.
— Ты не ей это объясняй, а себе, — сказал я, прихлебывая настой и морщась. — У тебя на лице прямо написано: «Мира, вы сотворили что-то плохое и теперь не хотите признаваться».
— Потому и спросил, — пробормотал Эд. — У меня от этой Миры мурашки по спине бегают…
В этот момент за окном резко хлопнула ставня. Я вздрогнул, а женщина со скрипкой сжала вилку так, что побелели пальцы. Мира вернулась, неся пустые тарелки.
— У нас не любят говорить о тех, кто ушел, — произнесла она, не оборачиваясь. — Иногда, если говорить о них вслух, они могут услышать.
Что-то внутри меня вновь дрогнуло, а часть сознания почти завопила: бегите отсюда, спите в машине, на земле, где угодно — только не здесь. Но вкусная еда, теплый очаг и мягкие кровати не позволили мне прислушаться к внутреннему голосу. А зря…
После ужина мы, как три добросовестных обжоры, почти синхронно вздохнули и поднялись из-за стола. Настойка и запеканка сделали свое дело. Арчи, потирая живот, мрачно пробормотал:
